— Потому что тренера в Вайоминге очень рекомендовал один из наших парней, — отвечает Шон. — К тому же «Уайлдхейвен» находится в стороне от цивилизации. Подальше от домашних соблазнов и турниров PBR.

Я фыркаю.

— Звучит многообещающе.

Шон пропускает это мимо ушей.

— Меньше всего тебе сейчас нужно, чтобы тебя что-то отвлекало от тренировок, — говорит он. — Я навел справки об этом месте в сети. Ранчо «Уайлдхейвен Шторм». Одиннадцать тысяч акров прекрасных просторов к северу от Джексон-Хоул. Серьезное конное хозяйство. Владелец — Альберт Шторм. Ты наверняка видел их лошадей на благотворительных мероприятиях PBR. Они разводят и объезжают коней для работы на ранчо и для родео.

— Прямо идеальный дом престарелых для поломанных ковбоев, — ворчу я.

— Вот и впишешься как родной.

В ответ я смерил его тяжелым взглядом.

Я откидываю голову на спинку кресла и полуприкрываю глаза.

— Ты сам-то бывал в Джексон-Хоул?

— Да, — отвечает он. — Года два назад. Потрясающее место. Классный центр города. Дороговизна жуткая. Тебе понравится.

— Не понравится.

Он ухмыляется.

— Ты его еще даже не видел.

— И не надо. Знаю я этот тип городов. Сплошной фарс. Шоу для туристов. Место, куда люди приезжают потягивать латте в новеньких, дорогущих ковбойских сапогах, потому что это, видите ли, «в стиле кантри».

Шон посмеивается.

— Тут ты не ошибся. Но «Уайлдхейвен» не из таких. Это рабочие земли. Настоящие кони. Настоящие ковбои.

— Настоящая трата моего времени, — бормочу я.

Табло «Застегните ремни» издает звуковой сигнал, и самолет резко устремляется вверх. В животе все обрывается, пока мы набираем высоту в темном предрассветном небе Техаса. Минут через десять Шон уже снова утыкается в свой ноутбук: строчит электронные письма, подсчитывает цифры и рулит моей жизнью с высоты десяти тысяч метров.

Я уставляюсь в иллюминатор. Огни города исчезают внизу, проглоченные облаками. Где-то там осталась арена в Хьюстоне, где в прошлом месяце меня размазал бык по кличке Месть Рыцаря. Подходящее имя. Я еще в тот момент, когда вытянул кличку по жребию, понял: грядет расплата.

Я до сих пор помню, как мощно повело его плечо, когда открылись ворота, помню внезапный, сокрушительный рывок мощи между моих бедер и то, как соскользнула рука в секунду, когда он резко рванул влево прямо на выходе из клети. Я продержался шесть секунд. И приложился о землю так сильно, что следующие два дня не мог вспомнить собственное гребаное имя.

Мне потом рассказывали, что я раз десять звал маму, как маленький ребенок, и она вместе с отцом всю ночь гнала машину из Талсы, чтобы добраться до меня.

Врачи сказали, что мне повезло. Сказали, что мозгу нужен покой. Сказали: «Еще один такой удар, и вы можете просто не проснуться».

Родители места себе не находили. А мои спонсоры — эти корпоративные ублюдки — увидели, как уплывают их денежки. И все они дружно позвонили Шону. А Шон позвонил моему руководству. И вот теперь я здесь, лечу в Вайоминг в сопровождении своего агента, как какой-то сторчавшийся наркоша, которого везут в реабилитационный центр.

— Рай, — неожиданно произносит Шон. — Послушай меня секунду, ладно? Просто выслушай.

Я шумно выдыхаю через нос, но ничего не отвечаю.

— Ты мог бы оставаться в этом спорте еще лет шесть, а то и семь, если сменишь направление прямо сейчас. Объездка лошадей — это тоже суровое дело, но там нет таких травм головы. Ты достаточно хорош, достаточно подтянут, чтобы совершить этот переход. Черт, да ты можешь стать там королем. Для фанатов это будет невероятный сюжет. Тебя и так все обожают: любимец Америки, парень, который всегда возвращается в строй. Выиграешь пару титулов на бронках? Расширишь бренд, порадуешь спонсоров и останешься в игре. А если ничего не сделаешь? Тебе конец. Ты понимаешь это?

Я медленно киваю.

— Да. Я понимаю, что ты пытаешься мне что-то впарить.

Он качает головой.

— Я пытаюсь тебе кое-что спасти. Твое будущее.

— Мое будущее на арене, — отрезаю я. — На спине у быка.

Он снова закрывает ноутбук и вздыхает так, будто мое упрямство висит у него на шее тяжеленной цепью.

— Рай, тебе двадцать восемь. Ты получил больше сотрясений, чем большинство лайнбекеров НФЛ за всю свою карьеру. Ты не можешь вечно притворяться, будто это проходит бесследно. Твои рефлексы замедлились. Тайминг сбился. Ты знаешь это не хуже меня.

Я отворачиваюсь. Потому что он прав. Я это знаю. В прошлом сезоне я соображал на полсекунды медленнее на выходе из ворот. Баланс нарушился самую малость, но я это почувствовал. А больше ничего и не нужно — всего полсекунды, одно неудачное приземление.

Блять.

— Я лучше сдохну на быке, чем проживу остаток жизни, мучаясь вопросом, не ушел ли я слишком рано. Не выбрал ли путь труса.

— Да неужели? — тихо спрашивает он. — А что, если ты не сдохнешь? Что, если тебя парализует? Думаешь, ты сможешь с этим жить?

Я молчу. Потому что это единственная вещь, которая пугает меня сильнее, чем уход из спорта. Быть обузой до конца своих жалких дней.

Он дает тишине повиснуть между нами на минуту, а затем добавляет:

— Тебя ждут рекламные контракты, Рай. Одна только сделка с брендом шляп принесет три миллиона за два года. Плюс возможная коллаборация по выпуску виски «Бул Роуп» с винокурней «Сухой Каньон». Твоя собственная марка. Они хотят сделать тебя партнером и лицом этого виски. А компания по производству седел ждет твоих рекомендаций для создания авторской оснастки под бронков. Если ты сейчас уйдешь, ты потеряешь все это.

Я тихо усмехаюсь.

— Значит, все-таки дело в деньгах.

— Дело в тебе. Всегда было в тебе. Просто деньги — единственный язык, который ты, кажется, понимаешь, помимо славы от золотых пряжек.

Проходит стюардесса с очередной порцией кофе, и Шон берет две чашки. Я беру свой — черный, горький и обжигающе горячий. Под мое настроение подходит идеально.

На какое-то время мы погружаемся в молчание. Свет в салоне приглушают. Большинство пассажиров спят. Небо за окном начинает светлеть, полосы розового и золотого пробиваются сквозь облака, когда мы влетаем в воздушное пространство Вайоминга.

Теперь мне видны горы Титон — зазубренные, с белыми шапками на фоне горизонта. Они красивы, тут не поспоришь. Дикие, опасные, непреклонные. Место, которое, возможно, способно понять такого человека, как я.

Может быть.

— Слушай, — уже тише говорит Шон. — Тебе не обязательно быть от этого в восторге, Рай. От тебя требуется просто приехать туда. Поработать с тренером. Доказать всем, и себе в том числе, что ты на это способен. Если к концу лета ты по-прежнему будешь все это ненавидеть — мы поговорим. Решим, что делать дальше. Но если ты сбежишь прямо сейчас, даже не попробовав, ты перечеркнешь все, что строил годами.

Я смотрю на эти горы и думаю: а может, это как раз то, что мне нужно — уйти с гордо поднятой головой?

Но вслух я этого не произношу. Потому что я еще не готов уйти на покой. Еще нет.

Вместо этого я бурчу:

— Ладно. Я попробую протянуть это лето.

Шон с облегчением выдыхает.

— Вот и отлично. Большего я и не прошу.

— Это не значит, что мне понравится.

— Я этого и не жду.

Самолет начинает снижаться, содрогаясь от турбулентности. Командир корабля объявляет по связи о ясном небе и хорошей погоде, будто это имеет хоть какое-то значение. В животе все сжимается — со мной всегда так перед приземлением в новом месте, точь-в-точь как перед выездом на арену. Вот только в этот раз я хрен знает чего ждать.

Когда колеса бьются о взлетную полосу, толчок отдается в самый позвоночник, и, клянусь, это ощущается как удар молнии — предвестник приближающейся бури.

Добро пожаловать в гребаный Вайоминг.



Когда я выхожу через раздвижные стеклянные двери с нашими сумками в руках, воздух Джексон-Хоула бьет мне в лицо, словно пощечина — чистый, разреженный, по-горному холодный, хоть на дворе и май. Вдали возвышаются заснеженные вершины, до того величественные, будто их нарисовали.