О господи. Она не шутит.

— Невероятно, — бормочу я.

— Ну же, — говорит она, слегка улыбаясь. — Ты сама несколько месяцев повторяла, что хочешь попробовать что-то новое.

— Да, но я имела в виду какую-нибудь высокоскоростную подготовку скаковых лошадей, а не обучение заносчивой знаменитости тому, как усидеть на бронке и не сдохнуть.

Она смеется.

— Ты всегда говоришь, что любишь трудности.

Я тяжело выдыхаю, потирая шею сзади.

— Ладно. Я на него взгляну. Но ты будешь мне должна.

Ее улыбка становится еще шире.

— Когда ты увидишь чек, ты сама поймешь, что должна мне.

Я качаю головой, пока мы подходим к крыльцу.

— Клянусь, с каждым днем мне все меньше нравится Мэтти-начальница.

Она ухмыляется, толкая входную дверь.

— Пока ты все еще любишь Мэтти-сестру, я могу с этим жить.

Мы переступаем порог, и меня окутывает приятная прохлада. До нас доносится фруктовый аромат с корицей — бабушка готовит яблочные клецки. Мой желудок требовательно урчит, и я иду на запах, а Мэтти поднимается наверх.

Я нахожу бабушку у плиты, она в фартуке помешивает что-то в сотейнике.

— Что-нибудь уже готово? — спрашиваю я, заглядывая ей за плечо.

— На столе остывает порция. Буквально пару минут назад из духовки достала. Мороженое в морозилке.

Я накладываю себе полную миску, беру чашку кофе и сажусь за обеденный стол. Мэтти появляется через несколько минут с папкой в руках, на которой написано «Брайс Рейнтри».

Я приподнимаю бровь.

— У тебя ведь уже и контракт подписанный лежал, да?

Она самодовольно улыбается.

— Я была уверена в успехе.

— Ну ты и штучка.

— Знаю.

Она бросает папку на стол, уходит на кухню и возвращается со своей кружкой кофе, после чего садится напротив меня.

Я откидываюсь на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Ну и когда я должна встретиться с этим ковбоем?

— Завтра утром, — говорит она, не поднимая глаз.

— Завтра?!

Она кивает.

Я стону:

— Могла бы хоть для вида дать мне время отказаться.

— Ты и отказалась. Но потом выслушала мои блестящие аргументы и передумала.

— Классика.

— Потом еще спасибо мне скажешь, — язвит она.

— Или убью тебя позже. Посмотрим, как пойдет.

Она ухмыляется.

— Ладно, во сколько завтра? — спрашиваю я.

— Они прилетают рано. Агент привезет его примерно к десяти, и мы поможем ему устроиться.

— Устроиться?

Она поднимает взгляд.

— Ой, я разве забыла упомянуть, что на лето он заселяется в старый домик Карла?

Карл — бывший жених Мэтти. Раньше он работал здесь, на «Уайлдхейвен Шторм», но сбежал как последняя крыса, когда начались трудности. Потом он пожалел о своем решении и в прошлом году пытался снова втереться к ней в доверие. К его несчастью, в городе уже появился Кейсон Гэллоуэй. У этой крысы не было ни единого шанса. Он снова уполз, как только понял, что сердце Мэтти теперь принадлежит Кейсу.

— Да, забыла.

И вид у нее при этом ни капли не виноватый.



Голос стюардессы звучит слишком бодро для такого раннего утра.

— Доброе утро, уважаемые пассажиры. Добро пожаловать на борт. Наш самолет готовится к взлету до Джексон-Хоул...

Я перестаю ее слушать. Я уже натянул шляпу на самые глаза, пытаясь отгородиться от всего этого мира. Гул самолетных двигателей, запах спертого, пропущенного через фильтры воздуха, впившийся в пояс ремень безопасности — все это кажется тюремной камерой. Наказанием за жизнь на полную катушку. Жизнь, полную излишеств и расточительства.

И возможно, так оно и есть. Но черт возьми, это было весело.

Мой агент, Шон, сидит рядом в кресле у прохода. Его ноутбук открыт, а пальцы летают по клавишам с такой скоростью, будто он проворачивает какую-то крутую и выгодную корпоративную сделку, а не рушит мою жизнь, штампуя один спонсорский контракт за другим.

— Рай, — говорит он, отрываясь от экрана. — Будешь кофе? Его разносят перед взлетом.

Я бурчу.

— Нет.

От кофе я только окончательно проснусь. А мне этого не надо. Я хочу провалиться в сон и насладиться покоем в отключке.

— А вот от виски безо льда я бы не отказался.

Он вздыхает — тем самым многострадальным вздохом, который у него припасен на случаи, когда я, по его выражению, «включаю капризы». Его слова, не мои.

— Знаешь, тебе необязательно вести себя как обиженный ребенок, — говорит он. — Я не пытаюсь тебя наказать. Я спасаю твою карьеру.

— Моя карьера была в полном порядке, пока ты и эти пиджаки не решили посадить меня на привязь.

Шон с негромким щелчком закрывает ноутбук и поворачивается ко мне. На нем темно-серый блейзер поверх обычной черной футболки — достаточно повседневно, чтобы притворяться, будто он не очередной корпоративный воротничок, но все же достаточно стильно, чтобы напоминать, кто он есть на самом деле.

— Тебя никто не сажал на привязь, Рай. Ты просто поступаешь разумно. Это разные вещи.

Я натягиваю шляпу еще ниже и бормочу:

— Разумно. Красивое словечко для пенсии.

Он издает короткий, невеселый смешок:

— Пенсионерам не платят семизначные суммы за то, что они носят джинсы Wranglers и шляпы Resistol.

Это напоминание обжигает горло не хуже порции «Джек Дэниэлс». Я прекрасно знаю, что стоит на кону. Но я так же отлично знаю, чего именно лишаюсь.

Я наездник на быках. И был им с тех самых пор, как подрос достаточно, чтобы удержаться на бычке в отцовском тренировочном загоне. Я выступал в дождь, в грязи, со сломанными ребрами, порванными связками и с таким количеством сотрясений, что уже и не сосчитать. Опасность — в этом же весь кайф. Ты забираешься в клеть, киваешь головой, и на восемь секунд мир перестает вращаться. Все, что имеет значение — вообще все, черт возьми, — находится под тобой, там, на арене.

И они хотят у меня это отнять.

— Ты закончил кормить меня своими пиар-сказками? — спрашиваю я, по-прежнему не глядя на него.

Шон откидывается на спинку кресла.

— Я говорю тебе правду. Врачи разрешили тебе умеренные нагрузки, но никаких быков. Ты получил пятое сотрясение за два сезона. Пятое, Рай. Помнишь, что сказал врач?

— Да. Сказал больше не биться головой.

— Он сказал, что еще один удар может привести к серьезному повреждению мозга. Тебя может парализовать, можешь остаться с поврежденными нервами или тяжелой травмой позвоночника. Или, что еще хуже, это убьет твою упрямую задницу. И хотя ты доставляешь мне больше головной боли, чем все остальные клиенты вместе взятые, я бы хотел, чтобы ты потоптал эту землю как можно дольше.

С этим сталкивается каждый наездник на быках. Мы все знаем, что смотрим в дуло пистолета каждый раз, когда седлаем очередного противника. В моей нынешней ситуации нет ничего нового, за исключением того, что теперь вокруг меня крутится целая команда людей, кровно заинтересованных в том, чтобы я продолжал приносить прибыль.

Я сильно прикусываю изнутри щеку. Челюсть начинает ломить.

— Значит, придется выступать с умом.

Шон тихо усмехается.

— Гравитацию и ярость разъяренного быка умом не перехитришь, ковбой.

Я наконец перевожу на него взгляд.

— Но я могу, черт возьми, попытаться.

Стюардесса приносит наши напитки, пока остальные пассажиры продолжают рассаживаться по местам. Я заглатываю свой виски в два глотка.

Когда все оказываются на борту, раздается объявление с просьбой убрать все электронные устройства, и Шон наконец закрывает компьютер и устраивается поудобнее.

Самолет начинает выруливать на взлетно-посадочную полосу, двигатели переходят на глухой рев. В животе завязывается узел — точно так же, как перед выездом на арену, вот только в этот раз впереди нет ни ворот, ни адреналинового кайфа. Ни призового фонда, ни золотой пряжки. Только поездка в какую-то глухомань.

— Напомни еще раз, почему именно Вайоминг? — спрашиваю я. — Тренеров полно где угодно, от Форт-Уэрта до Калгари.