— Что ж, если ты хочешь всего, тебе лучше держаться крепче, ковбой. Поездка будет тяжелой.

— Да, мэм, — говорю я и накрываю ее губы своими.

Я просыпаюсь в объятиях Брайса. Он прижимается ко мне сзади, и я чувствую, как его утренняя эрекция упирается мне в ягодицы.

— Который час? — спрашиваю я, моргая и прогоняя сон.

— Рано, — говорит он и обводит ладонью мою грудь. — Мне надо вставать и помочь Кейбу.

— О, — выдыхаю я и выгибаюсь навстречу его прикосновению.

Его рука скользит ниже, между моих ног.

— Всегда мокрая для меня, — рычит он.

Я отвожу одну ногу назад и закидываю ему на бедро. Открываюсь для него.

Он мягко входит в меня сзади, а его рука лениво кружит по моему клитору.

— Мне нравится просыпаться с тобой в своей постели, — говорит он, утыкаясь лицом мне в шею.

— Мне тоже, — задыхаюсь я, пока он медленно двигается во мне.

Сегодня важный день.

Адвокат Брайса прилетает из Форт-Уэрта, и они с папой, Брайсом и Мэтти сядут с нашим адвокатом, чтобы наконец согласовать бизнес-план будущей родео-академии Рейнтри — Шторм.

Когда они усадили нас с Шелби и спросили наше мнение, я думала, Шелби сейчас взорвется от восторга.

Она это заслужила. Она многим пожертвовала, когда вернулась домой и помогла нам в трудный момент. Эта возможность не только позволит ей заработать репутацию тренера. При осенних и весенних сессиях, на которых настаивает Брайс, школа будет работать в обход пикового летнего зноя. А студенты успеют подготовиться к главному сезону родео. И у Шелби появится шанс снова выступать, если она этого захочет.

После встречи с адвокатами Брайс отправляется в Техас. Он встретится с Шоном и остальной своей командой уже с бизнес-планом на руках. Сообщит им, что их грандиозная схема не сработала, а он вернется в PBR в конце августа. И еще скажет, что планирует уйти из спорта, когда выполнит все действующие контракты. Он надеется, что они его поддержат. Но если нет — готов с ними расстаться.

Где-то по пути он забыл, что главный здесь он, а они все работают на него.

Мой ковбой готов снова взять в руки поводья собственной жизни.

Они будут идиотами, если сейчас от него откажутся. Виски Bull Rope разлетается с полок по всему миру. Одно это партнерство еще долгие годы будет приносить миллионы долларов. А когда объявят о новой школе родео? Ковбои и ковбойши со всей страны будут драться за шанс учиться у своего героя — у легенды.

Не то чтобы я собиралась в ближайшее время его так называть. Его самомнение все еще высотой с горы Титон, а девушке приходится держать своего мужчину в узде.

Что-то глухо ударяется в окно у кровати, а потом раздается громкий и веселый голос Кейба:

— Поторапливайся, суперзвезда. День уже проходит мимо.

— Да пошел ты, — кричит в ответ Брайс и продолжает скользить во мне, из-за чего мы оба опаздываем к утренним делам.

Я нахожу бабушку с дедушкой в огороде, среди томатных плетей.

Солнце только начинает клониться к закату. Дедушка стоит за бабушкой, обняв ее за талию, а она откинулась головой ему на грудь. Они смотрят на горизонт. Такие картины заставляют на миг остановиться. Тихие, простые, но в них столько глубины, что чувствуешь ее костями.

— Эй, — окликаю я их, спускаясь с крыльца со стаканом сладкого чая. — Что это вы сегодня такие влюбленные?

Бабушка поворачивает голову, и ее серебристые волосы ловят последние лучи солнца.

— Ой, перестань, — говорит она с улыбкой, от которой смягчается каждая морщинка на ее лице. — Женщине уже нельзя насладиться мужем без того, чтобы внучка ее не дразнила?

Дедушка тихо посмеивается.

— Ох, Чарли, девочка моя, однажды ты поймешь, — задумчиво говорит он.

— Я только что закончила последнее занятие с Перл, — говорю я, устраиваясь в одном из кресел-качалок у перил крыльца. — Она покорила свою вершину верховой езды, так что теперь переходит к менее опасным увлечениям.

Бабушка вскидывает брови.

— Молодец. Ты должна этим гордиться, милая.

Успех Перл означает конец еще одного проекта. Еще одно прощание.

— Да, — тихо говорю я. — С ней было здорово. Надеюсь, в ее возрасте я буду такой же бодрой.

Дедушка оглядывается на поля, и ветер треплет поля его шляпы.

— Ты хорошо о ней позаботилась, — говорит он. — Вот что важно. Ты помогла ей поверить, что она справится со страхом. Не каждый тренер может такое сказать о своих учениках.

Я смотрю на просторные пастбища за оградой. Трава мягко колышется, и среди нее лениво пасутся лошади в угасающем свете.

— Здесь так красиво, — говорю я. — Даже не верится, сколько всего скоро изменится.

Улыбка бабушки становится глубже.

— Да. Мы просто стоим здесь и наслаждаемся плодами своего труда, — говорит она, снова поворачиваясь к виду.

Я приподнимаю бровь.

— Плодами труда, значит?

Она тихо смеется и кладет руки поверх дедушкиных.

— Когда мы приняли это ранчо от твоих прадедушки с прабабушкой, здесь были только дом, сарай и молитва. Я была совсем девчонкой, а Эрл только вернулся с войны. У нас почти ничего не было. Пара лошадей и чертова уйма упрямства.

Дедушка тихо смеется.

— Мы были слишком молоды и слишком горды, чтобы понимать, во что ввязываемся. Но мечты у нас были, правда, милая?

Она кивает, и глаза у нее блестят.

— Еще какие.

Я перевожу взгляд с одного на другого и снова чувствую, как что-то тянет в груди.

— Что ж, вы отлично справились.

Дедушка низко гудит в знак согласия.

— Мы сделали свое. Потом пришли твои родители и сделали свое.

Взгляд бабушки теплеет, когда она смотрит на меня.

— А теперь вы, девочки. Берете все это и оставляете свой след. Мечта меняется, растет. Так и должно быть.

От ее слов у меня перехватывает горло.

— У тебя это звучит так просто.

Она мягко качает головой.

— Это было не просто. Господь свидетель, совсем не просто.

Дедушка крепче прижимает ее к себе и кладет подбородок ей на макушку.

— Но мы не сдались. В этом вся суть ранчо. Оно держится на людях, которые отказываются сдаваться.

Я смотрю на горизонт, где поля сливаются с темной линией гор Титон.

— Ранчо Уайлдхейвен Шторм, — шепчу я. — Наследие площадью сорок пять квадратных километров.

Бабушка поднимает на меня глаза, полные ярости и гордости.

— Дело не только в земле. Дело в людях. Это место всегда держалось на упорстве и благодати. На семье, которая верила, даже когда все вокруг говорило: не надо.

Дедушка кивает.

— В жизни можно многое потерять. Но если держаться за веру и друг за друга, путь всегда найдется.

Его голос едва заметно срывается, и я понимаю: он думает о маме.

Какое-то время никто из нас ничего не говорит. Вечер опускается вокруг тяжелый и сладкий.

Потом бабушка продолжает:

— Это ранчо повидало все. Засухи, наводнения, соседние ранчо, которые пытались нас выкупить, даже конокрадов. Мы многое потеряли. Лошадей, любимых людей. — Она замолкает, и глаза у нее блестят. — Но надежду мы не потеряли. Потому что человека формируют не хорошие времена. Его формируют тяжелые. Именно там закаляется характер. Прямо в огне.

Я опускаю взгляд на их сцепленные руки, на вены, что расходятся по коже тонкими реками.

— Иногда мне хочется, чтобы этот огонь просто… поутих хоть ненадолго, — шепчу я.

Она улыбается.

— И мне, милая. И мне.

И тут до меня доходит, что она на самом деле говорит. Это ранчо — не просто заборы, амбары и лошади. Это кровь, пот и слезы каждого, кто был здесь до нас. Это наша история, написанная в земле.

Я снова смотрю на них. Дедушка по-прежнему обнимает бабушку, и они оба глядят вперед, будто уже видят новое поколение, бегущее по этим полям.

Долгое мгновение я молчу. Просто позволяю себе смотреть на них — на двух людей, которые вместе построили прекрасную жизнь. На то, как дедушка все еще медленно водит кругами по ее рукам. Как она откидывается на него, словно именно там ей и место.