— Я и не выбирал.

Слова такие простые и так полны сожаления, что я не знаю, что ответить.

Он выдыхает и смотрит на Полуночного Шторма. Жеребец тихо наблюдает за нами, помахивая хвостом.

— Может, я просто понял, что пора отойти в сторону.

— В сторону? — переспрашиваю я.

— Да, — мягко говорит он. — Чарли потрясающий тренер. Всегда им была. У нее природный дар и дикая душа, прямо как у Мириам. Но пока я оставался здесь, Мэтти никогда бы ее не заметила. А мое самолюбие всегда держало бы ее под моей рукой. Мне пришлось отступить, чтобы солнце наконец осветило ее. И посмотри, как она расцвела, — говорит он с гордостью в голосе. — Она тренирует будущего чемпиона мира.

На миг слышно только шорох листьев на тополях и далекий скрип дверей конюшни.

Кейсон тоже молчит, уперев руки в бока.

Джайлз снова поворачивается ко мне.

— Иногда любить людей значит чем-то жертвовать, сынок.

Я снова смотрю на жеребца, потом на него.

— Думаешь, они когда-нибудь простят тебя?

— Я на это не рассчитываю, — говорит он с грустной улыбкой. — Но надеюсь, однажды поймут.

Он похлопывает Шторма по шее, потом отступает.

— Береги себя, Брайс.

Он кивает Кейсону и забирается на пассажирское сиденье пикапа.

Я помогаю Кейсону завести Шторма в прицеп. Потом отхожу и смотрю, как машина исчезает в конце длинной гравийной дороги, пока вокруг снова не остается только тихий стрекот сверчков.

Полуночный Шторм уехал.

И вдруг все вокруг кажется еще более пустым.

Я разворачиваюсь на пятках и продолжаю искать Чарли в амбаре и конюшнях, но ее нигде нет.

Когда я подхожу к главному дому, лампа на крыльце светит мягко и тепло. Свет ложится на ступени, цепляя качели в дальнем углу — любимое место Чарли после долгого дня.

И она там.

С бокалом вина в руке, волосы собраны в свободный хвост, ветер тянет несколько прядей ей на лицо. Она босиком, кончики пальцев, выкрашенные розовым, скользят по доскам, когда она отталкивается.

Несколько секунд я просто стою и смотрю на нее.

Она красива той настоящей, естественной красотой. Из тех женщин, которым не нужны ни макияж, ни нарядная одежда, чтобы на них обратили внимание.

Она поднимает глаза и замечает меня. Взгляд усталый, настороженный.

— Брайс.

— Привет.

Она не велит мне уйти, и это уже начало. Просто медленно отпивает вино и ждет.

— Я только что видел Кейсона. Он погрузил Полуночного Шторма.

Она кивает, и я вижу слезы, еще не сорвавшиеся с ее ресниц.

— Я знаю.

— Ты будешь скучать по нему, да? — спрашиваю я, медленно поднимаясь по ступеням.

Она пожимает плечами.

— Такая работа. Ты принимаешь их. Проводишь с ними каждый день. Строишь дружбу и доверие. Тренируешь как можешь, — говорит она, переводя на меня взгляд, и слезы наконец начинают падать. — А потом отпускаешь. Потому что таков был план с самого начала. Они никогда не были твоими. Ты не должна была в них влюбляться.

Дерьмо.

— Мы можем поговорить?

Она вздыхает и ставит бокал на маленький столик сбоку.

— Я правда не хочу ссориться. Не сегодня.

Я качаю головой.

— Я пришел не ссориться.

Я подхожу ближе, но не слишком. Не хочу ее спугнуть. Я уже понял: в этом она как дикая лошадь. Надавишь слишком сильно — сорвется с места.

Она медленно выдыхает и проводит рукой по лицу.

— Тогда зачем ты здесь?

Я делаю еще шаг.

Ее глаза снова встречаются с моими, и какое-то время мы оба молчим. Воздух между нами кажется тяжелым, наэлектризованным.

— Потому что мне нужно кое-что сказать.

Она хмурится.

— Что?

Я с трудом сглатываю, пульс гремит в ушах.

— Я хочу поговорить о нас.

Ее глаза слегка расширяются.

— Нет никаких «нас», Брайс.

Я медленно киваю.

— Есть.

Она резко смеется, но это больше похоже на защиту, чем на веселье.

— Ты бредишь, ковбой.

— Может быть, — признаю я. — Но я не слепой. Я знаю, ты что-то чувствуешь. Можешь пытаться скрыть это, отталкивать меня, возводить все свои стены, но это есть.

Ее лицо на миг меняется, совсем чуть-чуть, прежде чем она снова отводит взгляд.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Знаю. — Я делаю еще шаг вперед, пока не оказываюсь у края крыльца. — Я не лошадь, Чак. Никто не приедет с прицепом, чтобы погрузить меня и увезти. Я никому другому не принадлежу. И единственное, что гонит меня отсюда, это ты.

— Брайс…

— Нет, дай мне закончить. — Мой голос смягчается. — Я думал о своем будущем. О том, куда пойду после всего этого. И впервые за чертовски долгое время я не хочу дальше мотаться с одного родео на другое. Не хочу жить на чемоданах. Не хочу этого шума, славы, давления. Я хочу чего-то настоящего. Чего-то, что ощущается как дом.

Она смотрит на меня, застряв между недоверием и чем-то еще. Чем-то очень похожим на страх.

— Я видела тебя, — говорит она. — Видела, как сильно ты это любишь.

— Люблю, — говорю я. — И всегда буду любить. Но я знаю, что мой срок годности быстро подходит к концу. Мне надо признать это, придумать план отхода и развернуться в другую сторону.

— Брайс…

— Я не говорю, что это просто, — продолжаю я. — Черт, я даже пока не знаю, как все будет выглядеть. Но одно я знаю точно: каждый раз, когда думаю об отъезде отсюда, это кажется неправильным. А каждый раз, когда смотрю на тебя, все кажется правильным.

У нее перехватывает дыхание, и я вижу, как она борется. Та ее часть, которая хочет мне поверить, и та, которая до черта напугана.

— Не делай этого, — наконец говорит она дрожащим голосом. — Не говори того, чего не имеешь в виду.

— Я имею в виду каждое слово.

— Ты укротитель быков, Брайс. Это часть тебя. Такое нельзя просто выключить.

— Ты права. Я укротитель быков. Но я устал от того, что это все, чем я являюсь. Я хочу большего. Хочу дом. Что-то, что останется и будет жить долго после меня. Я хочу тебя.

Она опускает взгляд на свои руки, сцепляя пальцы.

— А что будет, если ты передумаешь? Что будет, когда позвонит следующий крупный спонсор? Или когда тебе станет скучно и понадобится что-то новое?

Я делаю вдох, потом поднимаюсь на крыльцо.

— Что-то новое? Черт, Чак. Мне достаточно просто повернуться на другой бок, потому что я никогда не знаю, какую твою версию получу сегодня.

Она прищуривается, глядя на меня, и впервые тяжесть у меня в груди отступает.

— И как именно выглядит твой план отхода?

— У меня еще два года по нынешним контрактам с PBR и спонсорами. Я их закончу. Назови это моим прощальным туром.

— PBR, — повторяет она.

— Да. Я буду осторожен. Настолько, насколько вообще может быть осторожен наездник, чтобы возвращаться к тебе целым. И, черт с ним, если это осчастливит тебя и всех остальных, я даже буду носить этот чертов шлем.

Уголки ее губ дергаются.

— Уверена, ты сможешь уболтать какую-нибудь компанию, которая делает шлемы, на партнерство. Посадить на забор какую-нибудь дешевую модель, сам встанешь между ее ног и будешь целовать ее в этом шлеме. После такого каждый ковбой захочет себе такой.

Я качаю головой.

— Все еще злишься из-за Моники.

Я медленно тянусь к ней и убираю прядь волос с ее щеки. Она не двигается. Не останавливает меня.

— Ты до чертиков пугаешь меня, Чарли Шторм, — признаюсь я. — Ты упрямая, острая на язык, и тебя невозможно прочитать. Но я не могу выбросить тебя из головы. И устал притворяться, что могу.

Ее дыхание срывается.

— Рай…

Она долго смотрит на меня, потом слегка качает головой, будто не верит тому, что слышит.

— Я даже не понимаю, чего ты от меня хочешь.

Я опускаюсь на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Всего.

Качели тихо скрипят, когда она меняет позу и смотрит на темное пастбище, где в небе уже начинают загораться звезды. Наконец она говорит так тихо, что я едва слышу: