Я невольно усмехаюсь и тру затылок.

— Ты так заманчиво это описываешь.

Она улыбается.

— О, это ужасно. Но оно того стоит.

Я долго смотрю в пол, а тишину заполняет стук дождя по жестяной крыше.

— А если она не сможет с этим смириться? — наконец спрашиваю я.

— Может, и не сможет, — честно говорит Мэтти. — Но ты никогда не узнаешь, пока не спросишь.

Потом она встает, отряхивает джинсы, и ее тон снова становится деловым.

— Если ты все-таки останешься и мы построим здесь твою школу, советую немного заложить в бюджет на это место. — Она кивает на голые стены домика и крошечную кухню. — Если, конечно, не хочешь, чтобы Чарли каждое утро до конца вашей жизни сбегала в свою уборную королевского размера и ванну, где можно отмокать часами.

Это вызывает у меня настоящий смех.

Я качаю головой и поднимаюсь на ноги.

— Вы, женщины Шторм, точно знаете, как поставить мужика на место.

— Кто-то же должен, — говорит она, направляясь к двери.

Прежде чем она выходит, я зову ее:

— Мэтти.

Она замирает, положив руку на ручку.

— Спасибо, — говорю я.

Она дарит мне слабую, понимающую улыбку.

— Не благодари пока. Иди поговори с ней. Дай ей понять, что ты не сдаешься. Ни в езде на быках, ни в своих мечтах, ни в ней.

И уходит, оставляя домик наполненным только дождем и эхом ее слов.

Я долго стою на месте и смотрю на дверь после того, как она закрывается. Грудь сдавливает, будто кто-то затянул вокруг нее веревку и дернул. Я возвращаюсь к дивану, провожу рукой по волосам и смотрю на чемодан.

Она права.

Черт, как же меня бесит, что она права.

Я снова опускаюсь на диван, упираясь локтями в колени. Я приехал сюда, чтобы успокоить своих менеджеров, восстановиться и привести голову в порядок. Я не приезжал сюда, чтобы влюбиться и перевернуть всю свою чертову жизнь.

Но Чарли Шторм делает это с первого дня. Каждый взгляд, каждое слово, упрямый вздернутый подбородок — она забирается мне под кожу так, как не удавалось никому. В одну минуту она мягкая и смеется, опуская защиту ровно настолько, чтобы я увидел женщину под этим огнем. В следующую — так быстро возводит стены, что мне почти нечем дышать.

Каждый день с ней — как езда верхом на торнадо. Его не хочется приручить. Хочется только удержаться и взлететь в самую воронку, наслаждаясь бешенством бури, пока тебя не выбросит по другую сторону.

Я не хочу уезжать. Но, черт, как же трудно с ней остаться.

Я снова смотрю на чемодан и разглядываю вещи внутри. Вся моя жизнь упакована в одну сумку. Я проделывал это больше раз, чем могу сосчитать: гостиничные номера, площадки родео, квартиры в городах, названия которых я едва помню. Уезжать всегда было легко.

До этого момента.

Я до сих пор вижу ее лицо тогда: глаза сверкают, на ресницах еще держится дождь после того, как мы убежали от грозы. Ее голос дрожит не от злости, а от чего-то другого. От чего-то, чему я не хотел давать имя, потому что тогда меня могло бы разорвать изнутри.

— Потому что скоро ты уедешь.

Вместо того чтобы уйти, хлопая дверью, я должен был ее успокоить. Именно это ей было нужно. Именно об этом она просила.

Но я не сказал этого. Вместо этого начал защищаться.

Я вздыхаю, поднимаюсь на ноги и начинаю мерить комнату шагами. Дождь снаружи стал тише и теперь ровно стучит по окну. Я смотрю на серое небо над пастбищами, на ряд деревьев, качающихся на ветру.

Слова Мэтти звучат в голове. Усадить ее и рассказать о своих планах.

Достаточно просто. Только это не так. Говорить о том, чего я хочу, значит признаться в том, что чувствую.

Я хватаю шляпу и натягиваю ее на голову. Да пошло оно.

Я найду ее. Расскажу ей все: о школе, о своем плане уйти на покой, о том, что, возможно, вот-вот уволю всю команду и начну с нуля. О том, что мне плевать на последствия и на то, как все сложится, лишь бы она знала, что у меня в голове и в сердце.

Ранчо тихое, когда я выхожу в вечерний воздух. Дождь наконец закончился. В траве стрекочут сверчки, последние лучи солнца опускаются за горы, окрашивая все вокруг в оттенки фиолетового и золота.

Черт, как же мне здесь нравится.

У Чарли талант усложнять любую чертову вещь. В одну минуту она смеется со мной, искрит тем огнем, которого мне всегда мало. А в следующую отстраняется так, будто никогда ничего этого не хотела. Будто все это ничего не значило.

Это ничего не значит. Эти слова она сказала в нашу первую ночь.

Но для меня это что-то значило.

И я больше не собираюсь притворяться, будто нет.

Я засовываю руки в карманы джинсов и иду через двор к конюшне. Я не знаю точно, где она, но решаю начать там, где она обычно бывает, — рядом с лошадьми. Может, она задержалась за работой, делая то же, что и я, когда злюсь.

На полпути я замечаю движение у дальнего загона. Фары пикапа скользят по гравию. Кто-то заводит лошадь в прицеп.

Полуночный Шторм.

Эту черную масть и белую проточину я узнаю где угодно. Жеребец поднимает голову, когда я подхожу. Уши подрагивают, ноздри раздуваются.

— Эй, мальчик, — тихо зову я.

Он негромко фыркает, раз бьет копытом и поворачивает ко мне голову, будто узнает мой голос.

Рядом стоят двое мужчин: Кейсон и еще один постарше, уже седоватый, с глубокими морщинами у глаз. Кейсон держит повод Шторма, а мужчина постарше проверяет защелку на двери прицепа.

Кейсон поднимает голову, услышав меня.

— Вечер добрый, Брайс.

Я киваю.

— Добрый. Не знал, что Шторма увозят сегодня.

— Да, — говорит Кейсон. — Чарли сказала, он готов, так что мы перевозим его в Айронхорс, пока на моем участке не построят конюшню.

Я подхожу к правому боку Шторма.

— Значит, вот и все, приятель, — говорю я и обхватываю его за шею. — Спасибо, что был со мной помягче.

Мужчина постарше бросает на меня взгляд и рассматривает с каким-то любопытством.

— Ты работал с этим парнем?

— Да, — говорю я, подступая ближе и гладя жеребца по морде. — На самом деле провел с ним немало утр. Характера у него порой больше, чем здравого смысла, но он хороший мальчик. Сильный. Гордый.

Шторм вскидывает голову и фыркает, словно прекрасно понимает, о чем я говорю.

Мужчина постарше усмехается.

Кейсон вытирает руки о джинсы и кивает на него.

— Брайс, это Джайлз Годвин. Главный тренер в Айронхорсе.

От этого имени у меня напрягается челюсть. Я отчетливо помню слова Чарли. Как дрожал ее голос, когда она рассказывала, что он ушел. Какой преданной она себя чувствовала.

«Он был почти семьей. А потом бросил нас. Забрал все, что знал, и отдал Айронхорсу».

Значит, вот он. Предатель.

— А, да, знаменитый укротитель быков, — говорит Джайлз. — Рад познакомиться.

Я прищуриваюсь и окидываю его взглядом. На злодея он не похож. Просто старый ковбой: стоптанные сапоги, джинсовая рубашка, выцветшая до небесного оттенка, руки, огрубевшие от долгих лет работы. Но это не значит, что он не причинил им боль.

— Так это ты тот мудак, который ушел из Уайлдхейвена, — ровно говорю я.

Его лицо меняется, в глазах мелькает тень.

— Это я.

— Чарли рассказывала мне о тебе.

Он медленно кивает и опускает взгляд на землю.

— Я так и думал.

— Она назвала тебя предателем.

Он не вздрагивает. И сразу не оправдывается. Просто позволяет этим словам повиснуть между нами, тяжелым грозовым облаком.

Наконец он тихо говорит:

— Я люблю этих девочек. Всех четверых. Я был с Уайлдхейвен Шторм с тех пор, как Мэтти пешком под стол ходила. Они мне как семья.

— Семья? — резко бросаю я. — Тогда почему ты их бросил? Ах да, забыл. Айронхорс предложил тебе чертовски огромные деньги.

Он поднимает взгляд и смотрит мне в глаза с усталой печалью.

— Предложил.

Я фыркаю, разглядывая его непритязательный вид. В нем нет ничего показного или высокомерного.

— Ты не похож на человека, который выбрал бы деньги вместо семьи.