Вот тогда я теряю последние крохи контроля.

Я хватаю ее за задницу и начинаю вколачиваться в нее снизу. Ее крики становятся громче и отчаяннее. Член пульсирует, пока я двигаюсь все жестче и жестче. Я чувствую, как ее ногти больно впиваются мне в кожу.

Когда мне кажется, что я больше не выдержу, ее сладкое тепло сжимается вокруг меня, и мое имя срывается с ее губ.

Я накрываю ее рот своим, заглушая ее крики, и отпускаю себя. Изливаюсь в нее, пока она содрогается вокруг меня. Выжимает из моего оргазма каждую каплю.

У меня было много хорошего секса. Черт, у меня был хороший секс даже с несколькими женщинами сразу. Но ничто никогда не сравнится с этим. С ней.

Ничто.

Я крепко держу ее и целую ее глаза, нос, губы, пока она не успокаивается. Вся прежняя злость исчезла. Ее сменило что-то куда опаснее.

Моя.

Это слово ревет у меня в голове, но я не смею произнести его вслух.

Брайс сидит на ограждении, пока Джадд заводит американского квотерхорса в стартовый загон. Как только конь доходит до ворот, Брайс спрыгивает в седло, наклоняется вперед, когда тот встает на дыбы, и сжимает плетеный повод в одной руке.

— Не слишком низко, иначе он перекинет тебя вперед, — кричу я со своего места.

— Ноги в стремена, — добавляет Джадд. — Помни, после первого прыжка отметь его шпорами по плечам. И держись, пока его копыта не коснутся земли, иначе тебя дисквалифицируют.

Свободная рука Брайса взлетает вверх, и он кивает Джадду.

Ворота с грохотом распахиваются, и конь вырывается наружу — сплошная мощь и ярость. Передние копыта взмывают в небо, задние ноги бьют часто и резко.

На долю секунды кажется, будто Брайс летит. Сливается с животным: ноги крепко сжаты, спина выгнута, шляпа низко надвинута. Повод туго натянут в его руке, ладонь в перчатке не дрогнет, свободная рука рассекает воздух.

Бронко извивается, весь — мышцы и сдерживаемая ярость, но Брайс движется вместе с ним. Бедра перекатываются, плечи расслаблены. Он не борется с конем. Он подстраивается под него, считывает каждое движение, каждый рывок.

— Вот так, Брайс! — кричу я, когда проходит четвертая секунда.

Вдруг бронко выгибается полумесяцем, выбрасывает все четыре ноги в сторону, ныряет и разворачивается в воздухе. Брайс пытается удержаться по центру, но конь жестко приземляется, взметая грязь. Голова Брайса дергается, повод резко натягивается, и он слетает с коня, тяжело ударившись о землю.

Одним четким движением он перекатывается и вскакивает на ноги. Бронко несется к загону для отлова, а Брайс стоит в грязи, тяжело дыша.

Джадд спрыгивает вниз и бежит к нему.

— Чертовски неплохо, — говорит он.

Но Брайс качает головой.

— Даже шести секунд не вышло.

— Тебе нужно лучше фиксировать корпус. Ты не выгибаешь спину, когда добавляешь давление, поэтому бедра недостаточно идут вперед, — говорю я, подходя к ним.

— Цель — оставаться в одном ритме с конем, пока он брыкается, а не просто вцепиться и терпеть. В отличие от езды на быке, почти каждый всадник на бронко может продержаться восемь секунд. Поэтому судьи оценивают равновесие и ритм, — говорит Джадд.

— Еще раз, — говорю я.

Брайс бросает на меня взгляд, его губы сжимаются в тонкую линию, но он не спорит.

Я прогоняю его еще через несколько тренировочных заездов, а потом заканчиваю на сегодня. Брайс уходит в трейлер переодеться, а я жду снаружи вместе с Джаддом.

— Ему неудобно в стременах, — говорит Джадд.

— Знаю, — отвечаю я.

— Может, лучше посадить его без седла? — предлагает он.

Я качаю головой.

— Это так же опасно, как то, чем он занимается сейчас, — говорю я.

Джадд громко смеется, и я резко смотрю на него.

— Чушь собачья. Бык — совсем другой зверь. Он сильнее и непредсказуемее. Быки любят разворачиваться и атаковать упавших всадников. Ты же не слышишь, чтобы наездников на бронко протыкали рогами. Конечно, у нас есть риск растяжений, вывихов и легких переломов, но у наездников на быках бывают сломанные кости, пробитые легкие и повреждения внутренних органов.

— И сотрясения, — бормочу я.

— И они тоже.

— У него получится, — говорю я скорее себе, чем ему. — Прошел всего месяц. Ему просто нужно больше тренироваться.

— Не знаю, Чарли. У него душа к этому не лежит. Способности есть, но он должен сам этого хотеть.

А он не хочет. Ни капли.

Он не говорит этого вслух, но мы оба знаем, что это правда.

Брайс выходит из трейлера, свежий после душа и одетый в тот же наряд, что был на нем вчера во время фотосессии. Мы оба благодарим Джадда за время и советы, а потом направляемся к большой арене, чтобы встретиться с командой Dry Canyon.

Когда мы подходим, Майка отделяется от съемочной группы.

— Эй, готов немного испачкать этот наряд? — спрашивает он Брайса и хлопает его по спине.

— Что происходит? — спрашиваю я, оглядывая съемочную площадку. И тут же замечаю быка, который фыркает в загоне.

— Наш Брайс немного прокатится, пока мы снимаем.

Я вскидываю взгляд на Брайса.

— Э-э, Майка, дашь нам минуту? — спрашивает он.

— Конечно. Но у нас тут все по времени, так что только одну, — говорит Майка, ухмыляясь.

Он трусцой возвращается к группе, а Брайс поворачивается ко мне.

— Ты не сядешь на быка, — говорю я.

Он кладет руки мне на плечи и смотрит в глаза.

— Для рекламы используют старых быков, которых уже сняли с выступлений. Они спокойные и слушаются команд дрессировщиков. Это не опасно.

— Он будет брыкаться?

— Это была бы довольно жалкая реклама, если бы не стал. Просто ковбой на спине старого брахмана, который трусит по арене.

Я не смеюсь.

— Значит, это опасно, — резко говорю я.

Он вздыхает.

— Я знаю, что делаю. Бык знает, что должен делать. Тебе придется расслабиться и довериться мне.

— Брайс…

— Нет, — говорит он ровным голосом. — Мы не будем ссориться. Ты сядешь у ограждения и посмотришь, как я еду. Или можешь вернуться и подождать в трейлере.

— Брайс! День уходит, дружище, — зовет Майка.

Брайс поднимает палец, потом снова смотрит на меня.

— Что выбираешь, Чак?

Я с раздражением выдыхаю и иду к ограждению.

Через десять минут он уже сидит на спине быка, и, когда ворота открываются, они с Олд Брюзером устраивают настоящее шоу. Бык крутится и брыкается, выбрасывая задние ноги к небу. Брайс движется вместе с животным, его сильное тело расслаблено и текуче. Но внимание мое притягивает его лицо. Он наслаждается каждой секундой. Даже на старом звере, которого сняли с выступлений, а он крутится со скоростью старого механического быка посреди прокуренного хонки-тонка.

— Ты там что-то совсем притихла, — говорит Брайс.

Я перевожу на него взгляд и слабо улыбаюсь.

Мы уже около двух часов едем в Талсу. Вся дорога займет три часа. А я все это время тону в собственных мыслях.

— Прости.

Он вздыхает.

— Ты все еще злишься, да?

Я качаю головой.

— Нет. Просто устала. Кто-то не давал мне спать всю ночь.

Он бросает на меня взгляд и снова смотрит на дорогу.

— Я вообще-то предупреждал, что нам рано вставать, но ты настояла, чтобы мы пошли гулять с парнями. Так чья это на самом деле вина?

Я выпрямляюсь, потягиваюсь, поднимая руки над головой, и оглядываюсь вокруг.

— Ты собираешься сегодня меня кормить, ковбой?

— Минут через сорок будем у моих родителей. И я уверен, мама накроет к нашему приезду целый пир.

Мы снова замолкаем, а я прокручиваю в голове последние пару дней. Брайс был в своей стихии. Очаровывал спонсора своим простым деревенским образом, держал толпу на мероприятии, фанаты ели у него с ладони. Вчера вечером в баре он вел себя как тот самый упрямый ковбой, а сегодня потрясающе смотрелся на кадрах, где команда снимала его верхом на Олд Брюзере.

Я просто не понимаю, где во всем этом место Уайлдхейвену, бронко или мне.

Он сворачивает на грунтовую дорогу, которая ведет к белому фермерскому дому. Когда мы паркуемся, на крыльцо выходит красивая женщина с каштановыми волосами до подбородка. Ее голубые глаза загораются, когда Брайс выходит из пикапа, взбегает по ступенькам, подхватывает ее на руки и кружит.