— Привет, мам, — говорит он, а она смеется.

Из-за угла дома выходит мужчина с триммером в руках. Он высокий, широкий в плечах и крепкий. Улыбку обрамляет борода с проседью. Сын — его точная копия.

— Пап.

— Привет, сынок.

Брайс ставит мать на ноги и быстро обнимает отца одной рукой, а потом они все поворачиваются ко мне.

— Народ, это Чарли. Та самая тренер из Вайоминга, о которой я вам рассказывал. Чарли, это мои родители, Корд и Селия Рейнтри.

Селия спускается по ступенькам и заключает меня в теплые объятия.

— Добро пожаловать, Чарли. Очень рада наконец с тобой познакомиться. Брайс столько рассказывал о тебе и твоей семье.

Я приподнимаю бровь, глядя на него через ее плечо.

— Правда? Рассказывал?

— Еще как, — подтверждает она. Она отпускает меня и отступает на шаг. — Надеюсь, ты голодная.

— Она уже примерно полчаса как на грани голодной ярости, — вставляет Брайс.

Я щурюсь на него, а он и его отец ухмыляются.

Да уж, яблоко от яблони.

— Ну что ж, пойдемте. Накормим вас двоих.

Брайс не шутил. У Селии на кухне ждет настоящий пир: ростбиф, картофель под сырной корочкой, лимская фасоль, глазированная морковь, запеканка из брокколи и кукурузный хлеб. А на десерт — персиковый коблер.

Мы усаживаемся за обеденный стол с тарелками и разговариваем почти два часа. Селия пересказывает Брайсу все городские сплетни. Корд рассказывает ему о новом поле, которое они в этом году засеяли кукурузой. Брайс говорит им о своих новых рекламных контрактах. А я впитываю все это. Здесь он не дерзкая суперзвезда родео. Он просто сын Корда и Селии Рейнтри.

И вот рушится еще один слой.

Селия спрашивает о моей семье. Судя по всему, Брайс рассказал ей о помолвке Мэтти. Мы говорим о моих сестрах, папе и маминой смерти. К концу обеда кажется, будто мы давние друзья.

Корд уводит Брайса показать ему новый комбайн, который купил на аукционе, а я помогаю Селии с посудой.

— Ну как Брайс держался в Лотоне? Пришлось привязывать его, чтобы он не заявил себя на выступление? — спрашивает она.

— Почти, — говорю я. — Но, к счастью, почти все время он был занят Dry Canyon.

Она кивает.

— Этот мальчик как ребенок в кондитерской, стоит ему войти на арену. С тех пор как научился ходить, он только этим и хотел заниматься.

— По тому, что я видела вчера, не думаю, что он скоро из этого вырастет, — говорю я.

— Поверь, я в курсе. Мой отец был старым ковбоем родео. Он любил это до самого дня своей смерти. Это он подсадил Брайса.

— Тебе страшно? — спрашиваю я.

Не знаю, зачем я спросила. Конечно, ей страшно. Она мать. Тетя Айрин всегда боится, что Аксель или Ройс вернутся домой переломанными.

— Порой мне было тяжело. Все эти сломанные ребра, разорванные мышцы, треснувшие позвонки и сотрясения. Каждый раз, когда звонил телефон, я вздрагивала. Но, как говорила моя мама, если любишь ковбоя, нужно научиться принимать все как есть.

— Наверное. Было бы проще, если бы ковбой отпустил бычьи рога и принял седло, — говорю я.

— Что было бы проще? — спрашивает она.

— Любить его, — говорю я и резко поднимаю голову, глядя на нее. — То есть тебе. Тебе было бы проще любить своего ковбоя, если бы он перестал сопротивляться и попробовал с бронко.

— Но ты посадила его на одного в эти выходные, разве нет?

— Да. Но он не особо старался. Он просто меня успокаивал. Честно говоря, я не знаю, получается ли у меня хоть что-то. Может, я не смогу вытренировать из него это упрямство.

— Не сможешь, — соглашается она. — Но не потому, что ты плохо делаешь свою работу. Мне понадобилось много времени, чтобы понять: быть наездником на быках — не то, чем Рай занимается. Это то, кто он есть. Я с тем же успехом могла бы велеть небу перестать быть синим.

— Да.

Она споласкивает последнюю тарелку, ставит ее на сушилку и поворачивается ко мне.

— Но, Чарли, я наблюдала. И думаю, ты изменила куда больше, чем сама понимаешь.

— Что именно?

Она улыбается и обхватывает мои щеки ладонями.

— Ты дала ему что-то, ради чего стоит жить.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, что она ошибается, но не успеваю подобрать слова. Задняя дверь распахивается, и в дом входят Корд с Брайсом.

— Думаю, мы уже достаточно нагуляли аппетит. Давайте этот коблер, — говорит Корд.

Селия опускает руки и поворачивается к мужу.

— Я поставлю кофе.

— Черт, как же я рад вас видеть, — говорит Кейб, выпрыгивая из пикапа и забирая чемодан Чарли. — Пять дней вообще без помощи.

— А чем это отличается от любого другого дня? — спрашивает Чарли и забирается на заднее сиденье, уступая мне место впереди.

Кейб садится за руль.

— У нас с Раем свой порядок. Я вычищаю стойла, он стелет свежую подстилку. Он таскает корм, я качаю воду. Он выпускает лошадей, я загоняю их обратно.

— Эм, ты ведь понимаешь, что он у нас вообще-то не работает? Он помогал только потому, что я его заставила.

Кейб косится на меня.

— Не-а. Может, сначала и так, но теперь ему нравится. Верно?

— Ага. Разгребать дерьмо в пять утра — охрененно весело, — сухо отвечаю я и смотрю через плечо на Чарли.

Ей приходится закусить губу, чтобы не рассмеяться, и, черт возьми, от этого зрелища мне хочется самому втянуть эту губу между зубами. Прошлая ночь на диване была пыткой: я знал, что она свернулась калачиком в моей детской кровати. Мне нравилось всю эту неделю чувствовать ее рядом.

Зато у меня появилось время подумать. Мама застала меня без сна глубокой ночью, приготовила нам по кружке теплого молока, и мы поговорили. Она выложила свои страхи, а я — свои. Потом я рассказал ей о мечте, которая зрела во мне последние пару лет. О той, что я всегда откладывал на «когда-нибудь». И теперь я думаю, что это «когда-нибудь» уже настало.

Пора отпустить одну мечту и перейти к другой.

И эта правда больше не пугает меня, как раньше. На самом деле мне кажется, сама судьба привела меня на ранчо «Уайлдхейвен Шторм», чтобы у меня появились время и место во всем разобраться.

— С компанией куда веселее. Это уж точно, — продолжает Кейб. — А теперь рассказывайте все про Оклахому. Аксель сказал, ты чуть не подрался с каким-то придурком-новичком, и он жалел, что ты его не разнес.

— Аксель просто злится, потому что этот новичок его обошел, — говорит Чарли.

— Ему достался бык для прогулки в парке, — бросаю я.

— Не думаю, что про какого-нибудь быка можно сказать «прогулка в парке». Со стороны выглядело так же жестко, как и все остальные, — замечает она.

Я полностью разворачиваюсь и сверлю ее взглядом.

— Это был, считай, бык для новичков. В нем было меньше силы, чем в быке Акселя, и он был предсказуемым. Эта чертова скотина брыкалась по одной и той же схеме. Любой нормальный наездник удержался бы на нем даже с завязанными глазами.

— Если так, почему судьи поставили ему такие высокие баллы? Разве они не учитывают выступление быка? — спрашивает она.

Я шумно выдыхаю.

— Вообще-то должны, но они не всегда правы. Как арбитры на футбольном матче: тоже пропускают всякую хрень, — говорю я, а потом снова поворачиваюсь к Кейбу. — А что до драки, ничего там не было. Он просто перебрал и начал нарываться. Потом извинился.

— Правда? — удивляется Чарли.

Кейб кивает.

— Аксель сказал, он тебе звонил. Что-то про уважение и ковбойскую честь.

— Это что, правило про уважение к старшим? — поддразнивает она.

Я снова оборачиваюсь к ней и прищуриваюсь. Предупреждение, которое говорит: я тебе покажу, кто тут старший.

Уголки ее губ дрогнули. Плутовка прекрасно меня поняла.

Когда мы добираемся до Уайлдхейвена, я опускаю стекло и глубоко вдыхаю. Летать и жить в отеле несколько дней было здорово, но я рад вернуться. Это место, может, и не дом, но я уже привязался к маленькой хижине в лесу.

Я разбираю сумку и отправляюсь искать Альберта. Чарли решила, что после раннего подъема и долгого утреннего перелета ей нужна горячая ванна и сон. Так что момент идеальный: можно спокойно поговорить с ним.