— Народу, черт возьми, собралось прилично, — говорит он. — И вид, черт возьми, тоже приличный. — Его взгляд смещается к Чарли. — Твоя помощница по реабилитации, похоже, и сама собирает толпу.

— Ага, — рычу я.

Майка тихо посмеивается, и в этом смешке слишком много понимания.

— Ну что ж, посмотрим, сумеешь ли ты вернуть внимание обратно.

Он подзывает одну из девушек из службы связей с общественностью.

— Позови Монику.

Женщина, которая выходит вперед, — сплошные длинные ноги и уверенность. Джинсы словно нарисованы на ней, майка изо всех сил цепляется за тело. В руке у нее еще одна бутылка Bull Rope, только что из холодильника. По стеклу стекают капли влаги.

— Брайс, Моника поможет нам продать фантазию, — объясняет Майка и отходит к остальным за камеру.

Она протягивает мне бутылку, а потом забирается на ограждение так, будто репетировала это заранее. Берк начинает щелкать камерой еще до того, как она устраивается.

— Встань между ее ног, — командует он.

Она раздвигает бедра в приглашении, и я подхожу ближе, упираясь ладонями в перекладины по обе стороны от ее бедер. Дерево теплое под моими руками. От Моники пахнет виски и ванилью. Солнце вспыхивает в ее черных волосах, когда она отвинчивает крышку, делает долгий глоток, а потом прижимает бутылку к моей груди.

— Теперь, — зовет фотограф, — Брайс, подними голову. Моника, наклонись и поцелуй его.

Она обхватывает мою челюсть, ее рот зависает над моим, пока Берк делает несколько снимков. А потом ее губы, блестящие от помады, прижимаются к моим.

— Руки ей на бедра, Брайс, — говорит он. — Ближе. Теперь притяни ее. Вот так. Идеально.

Затвор камеры строчит без остановки. Моника обвивает руками мою шею, а бутылка болтается у меня за спиной у нее в пальцах. Мы держим позу, и ее губы задерживаются на моих.

Когда фотограф наконец опускает камеру, мои руки соскальзывают с ее тела. Я отступаю и помогаю Монике спрыгнуть вниз. Как только она твердо встает на ноги, мой взгляд рывком уходит мимо нее — к Чарли.

Она все еще стоит у забора. Руки скрещены на груди, рот сжат в жесткую линию. Ее яростные голубые глаза прикованы ко мне. Такой взгляд может прорезать сталь.

Хорошо, думаю я, не успев себя остановить. Потому что этот жар в ее глазах слишком похож на то, что все чертово утро сидит у меня в груди.

Съемка тянется еще двадцать минут: другие позы, другой реквизит. Моника продолжает флиртовать между кадрами, но я понимаю: она просто пытается поддерживать химию.

Только искра, что трещит у меня в груди, не имеет отношения к модели передо мной. Все дело в женщине, которая ждет у забора.

Когда мы наконец заканчиваем и Берк объявляет конец съемки, Майка хлопает меня по спине.

— Это было потрясающе, — говорит он. — Камеры любят тебя не меньше, чем толпа.

Пока мы идем к Чарли и остальным наездникам, он объясняет план на день. Во время состязания камеры несколько раз покажут меня, подогревая интерес публики к важному объявлению. После финального раунда я вручу призы, а потом официально представлю Dry Canyon как главного спонсора. Дальше Майка возьмет слово и объявит о Bull Rope Whiskey и нашем сотрудничестве.

Он обнимает Чарли и целует ее в щеку.

— Увидимся через тридцать минут, — говорит он и уходит с Берком смотреть отснятое.

Я натягиваю улыбку и здороваюсь с парнями. Акселю достался самый злобный бык дня, и он уже рвется ему на спину. Чейз и Портер идут за ним по пятам, охотясь за победой после вчерашних заездов. А вот Ройс выбыл из борьбы: его сбросило через три секунды. Чарли терпеливо ждет, пока мы обсуждаем дела, а потом парни спешат готовиться.

— Есть хочешь? — спрашиваю я. — Надо перекусить, пока все это не началось. — Мне только не хватало, чтобы камеры поймали, как я жру хот-доги с чили во время шоу.

— Закончил играть ковбойскую модель? — язвит она.

Я усмехаюсь.

— Тебе не понравилось представление?

— О, мне вполне понравилось, — говорит она. — Особенно та часть, где вы с этой женщиной… как ее, Моникой? — пытались проглотить друг друга.

— Это просто работа. Ничего настоящего, — говорю я, стараясь не рассмеяться.

— С того места, где стояла я, выглядело вполне настоящим, — бормочет она.

— Значит, мы хорошо сработали, — отвечаю я и кладу ладонь ей на поясницу, ведя вперед.

Она фыркает.

— Ага. Очень убедительно.

Я подступаю ближе, губами почти касаясь ее уха.

— Для той, кому не понравилось, ты смотрела уж слишком внимательно.

Ее глаза вспыхивают, когда она оглядывается на меня. Потом уголки ее губ дергаются: она борется с улыбкой, которую не хочет мне отдавать.

— Ты и сам слишком пристально следил за мной, ковбой.

— Ты сильно отвлекаешь, дорогая.

Похоже, ей это нравится, потому что она наконец идет вперед. Держится на полшага впереди меня и делает вид, будто изучает быков, которых загоняют в загоны.

В трейлере я отправляю одну из девушек за едой к торговым палаткам.

— Майка сказал, мы будем сидеть в ложе с ним и его женой, — говорю я Чарли. — Камеры несколько раз повернут в нашу сторону.

— Отлично, — сухо отвечает она и смотрит на себя. — Надо было надеть что-нибудь другое. — Потом касается пальцами волос. — И завить волосы.

— Ты выглядишь идеально, — тихо говорю я, снова подходя ближе. — Вот так.

Она поднимает на меня взгляд и щурится.

— Говорит мужчина, вокруг которого порхают две феи-крестные, готовя его к крупному плану.

Я улыбаюсь.

— Ну, не всем же быть красавцами от природы. Некоторым нужна помощь.

На секунду становится тихо. Только гудит кондиционер да шумит арена снаружи.

Потом она вздыхает и снова опускается на диван.

— Ну да.

— Это правда. Те ковбои точно ели у тебя с ладони.

Она фыркает.

— Они просто были милыми, потому что дружат с Акселем и Ройсом.

— Поверь, эти парни не просто были милыми.

Она выгибает бровь.

— Ревнуете, мистер Рейнтри?

— Просто я знаю этот типаж, — говорю я, опираясь на стойку. — Особенно Портера Лейна. Он сплошные неприятности.

— От тебя тоже, — тут же парирует она.

— Вот именно. Поэтому и знаю, — говорю я. — А ты в эти выходные здесь только для одного заносчивого ковбоя.

Вот тут она реагирует. Резко поднимает голову, губы приоткрываются, будто она сейчас бросит что-нибудь колкое. Но вместо этого она лишь медленно и опасно усмехается.

— И слава богу, — говорит она. — Потому что ты — работа на полный день.

Я тихо смеюсь и тру ладонью затылок.

Ее взгляд скользит к моему. Не знаю, что именно в ней так забирается мне под кожу. Может, то, что она не пытается меня впечатлить. Может, то, что видит насквозь ту липовую версию меня, которую все остальные с радостью покупают. Что бы это ни было, оно начинает врастать. Глубоко.

Дверь распахивается, и от этого звука она чуть вздрагивает.

Девушки входят с подносами жирной еды, которую мы едва успеваем проглотить, прежде чем нас тащат на места.

Рев толпы все еще гудит у меня в ушах, хотя последние крики давно стихли. Арена до сих пор потрескивает возбуждением, как оголенный провод, хотя состязание закончилось больше часа назад. Я стою в стороне и смотрю, как Брайс раздает автографы толпе.

Очередь тянется по грязи: ковбои, фанаты, несколько женщин, одетых так, будто они пришли сюда, чтобы на них смотрели. А Брайс со всеми держится легко и уверенно. Каждое рукопожатие, каждое фото, каждое «спасибо, мэм» звучит гладко, отработано.

Но когда к нему подходит ребенок, он меняется.

Каждый раз, как к нему подходит мальчик или девочка, он опускается на одно колено или подхватывает их на руки. Говорит что-то, от чего они смеются. И вот тогда я вижу ее — настоящую улыбку. Не для камер и не для спонсоров. Она совсем другая. От нее у меня в груди что-то сжимается, и я не знаю, как это назвать.

Толпа снова взрывается, когда мимо проходит Портер Лейн с трофейной пряжкой. Аксель занял второе место. Я видела вспышку досады в его глазах, прежде чем он ее спрятал и хлопнул Портера по спине, поздравляя с победой, которую тот едва вырвал по очкам. Если честно, Акселю достался куда более злобный бык, чем Портеру. Но победа есть победа.