Он замедляется. Толкается жестко и глубоко.

И я рассыпаюсь. Тело каменеет, мышцы сжимаются вокруг его члена, обрывая тонкую нить контроля, за которую он, кажется, еще держался. Его глаза зажмуриваются, голова откидывается назад, и он изливается в меня.

Когда мы оба возвращаемся на землю, я поднимаю на него глаза. Он все еще внутри меня, наклоняется и еще раз глубоко целует, прежде чем выйти.

С чувством полного удовлетворения я вытягиваю руки и ноги, а он исчезает в ванной. Когда возвращается уже без презерватива, забирается рядом и накрывает нас одеялом.

Я поворачиваюсь на бок, а Брайс обвивает меня рукой и притягивает спиной к своей груди.

— Сладких снов, Чак, — шепчет он в темноту, а я закрываю глаза и позволяю сну утянуть меня за собой.

Я просыпаюсь от шума льющейся воды. Секунду я не понимаю, где нахожусь. Открываю один глаз и вижу свою нетронутую кровать у окна. Отель. Я в отеле в Оклахоме, и я в кровати Брайса.

— Боже, — шепчу я и резко сажусь.

Простыни спутались вокруг меня, а мое платье лежит кучей на полу. Пульс учащается, когда воспоминания о прошлой ночи захлестывают мозг.

Что я натворила?

Прежде чем я успеваю прийти в себя, дверь ванной открывается, и выходит Брайс — совершенно, беззастенчиво голый.

— Доброе утро, — говорит он так, будто это самая обычная вещь на свете.

Полотенце свободно висит у него на шее, капли воды держатся на темных завитках волос на груди.

— Собираешься проспать весь день?

Я оглядываю темную комнату.

— Который час?

Он усмехается.

— Почти полдень.

— Что?! — Я уже не помню, когда в последний раз просыпалась позже семи.

Он ухмыляется, ничуть не встревоженный.

— Ага. Так что шевелись, дорогая. Нам надо быть на арене меньше чем через час.

— Через час?! — Я вскакиваю с кровати, прижимая простыню к груди, и ищу взглядом чемодан. — Почему ты меня не разбудил?

Он берет джинсы, явно развлекаясь.

— Ты выглядела такой умиротворенной и довольной. Не хотел тревожить.

— Умиротворенной? Ну сейчас я ни черта не умиротворенная, — визжу я, бросая одежду на кровать.

— Именно. — Он застегивает рубашку, потом улыбается через плечо. — К тому же я решил сначала принять душ. Проверить, что ты не израсходуешь всю горячую воду, как вчера.

Я швыряю в него подушку.

— Ты задница.

Я влетаю в ванную с бешено колотящимся сердцем и захлопываю за собой дверь. Из зеркала на меня смотрит мое отражение: растрепанные волосы, припухшие губы, пылающие щеки. Я убираю волосы с шеи и начинаю искать хоть какие-то багровые следы. Ничего.

Слава богу.

Я опираюсь о столешницу, упершись руками в прохладный мрамор, и шепчу себе:

— Какого черта ты натворила, Чарли? В первую же ночь? Могла бы хоть немного дольше сопротивляться!

За дверью я слышу, как Брайс что-то мурлычет себе под нос.

И, черт возьми, мне нравится просыпаться и видеть его. Нравится слышать его.

Арена гудит так, будто уже полна народу, хотя зрители появятся на трибунах только через пару часов. В раннем послеобеденном воздухе густо висят запах солярки, пыль и беспокойное топтание скота. Лязг металлических ворот и голоса мужчин, перекликающихся во время подготовки к вечернему празднику, будят что-то глубоко во мне. Я всего пару месяцев не выступаю, но уже скучаю. Скучаю по этому ожиданию и всплеску адреналина.

Чарли идет рядом со мной через зону подготовки. На ней бордовая футболка с треугольным вырезом, заправленная в выцветшие джинсы. Они такие заношенные, что почти повторяют каждый изгиб ее тела. Волосы мягкими волнами спускаются по спине, ковбойская шляпа надвинута низко на лоб. Она почти ничего не говорит, но ее взгляд замечает все: быков, наездников, бригады, тянущие кабели и устанавливающие камеры. Она смотрится здесь уместнее большинства мужчин, что слоняются вокруг.

Мы подходим к трейлеру Bull Rope Whiskey, припаркованному рядом с фургонами спонсоров. Чертовски стильная штука: матово-черная обшивка, медная надпись с логотипом. Рядом красуется эмблема Dry Canyon Distilling, а ниже выведено мое имя.

Внутри нас встречает прохлада. Пара девушек из службы связей с общественностью Bull Rope уже ждут: сияющие улыбки, планшеты в руках.

— Мистер Рейнтри, — щебечет одна из них, — мы так рады, что сегодня вы официально представляете наш бренд.

Я киваю и одариваю их выученной полуулыбкой. Они ведут меня к кожаному дивану, где разложена новая экипировка. Жилет с логотипом, хрустящая рубашка на пуговицах, кожаные чапсы с бахромой и серебряные шпоры, ловящие свет.

— Мисс, вы можете присесть, пока мы его подготовим, — говорит Чарли одна из девушек.

Она опускается на диван и закидывает ногу на ногу. Я замечаю усмешку на ее губах, когда стягиваю футболку, надеваю зеленую рубашку и влезаю в жилет. Ее взгляд скользит по нашивке Bull Rope у меня на груди, а потом поднимается к моим глазам.

— Неплохо, — бормочет она.

Девушки хлопочут вокруг: подтягивают ремни, смахивают пыль с моих плеч, проверяют, как все сидит, меняют коричневые чапсы на черные. Они профессионалы, но все равно странно, когда тебя одевают, будто ребенка.

— Теперь сапоги, — говорит одна и присаживается, чтобы открыть коробку у моих ног. Она помогает мне надеть новую пару: черная страусиная кожа с полированной серебряной вставкой.

Я смотрю на Чарли. Она откинулась на спинку, раскинув руки по верху дивана, словно наслаждается представлением.

— Удобно устроилась? — спрашиваю я.

— Смотреть, как тебя наряжают, словно куклу Кена? Более чем удобно, — отвечает она, и глаза у нее поблескивают.

Женщины тихо смеются, принимая сарказм за обаяние. Я лишь хмыкаю и позволяю им закончить, хотя ее слова все еще вертятся у меня в голове.

Когда девушки остаются довольны, меня выводят к задней части арены. Позднее послеобеденное солнце бьет жестко: густое и золотое. Ветер поднимает пыль, и все вокруг тонет в мутноватом сиянии. У ограждения ждет фотограф: ременная оснастка перекинута через плечо, камера висит на груди.

— Привет, Брайс. Я Берк, — представляется он, и мы жмем друг другу руки. — Начнем с простого. Просто обопрешься о ограждение, сделаем несколько пробных снимков. Дай мне спокойную уверенность. Этот ваш мрачный ковбойский вид, который вы так хорошо умеете.

Я кладу одну руку на перила, второй держу бутылку Bull Rope, которую мне дают. Стекло вспыхивает янтарем на свету. Берк перекидывает ременную оснастку мне через другое плечо, а я смотрю мимо объектива, будто думаю о следующей поездке. Он становится за камеру.

Щелк. Щелк. Щелк.

Фотограф кружит вокруг меня и выкрикивает поправки: подбородок ниже, глаза сюда, руку выше. Я легко попадаю в этот ритм. Я уже проходил через такой танец. Главное — делать вид, будто ты стоишь на арене один и смотришь в лицо следующему заезду.

Движение возле трейлеров привлекает мой взгляд.

Чарли теперь стоит у забора спиной ко мне и разговаривает с несколькими наездниками. Я сразу их узнаю: Аксель и Ройс, ее кузены. Рядом с ними Чейз Браун и Портер Лейн — двое новичков, у которых самоуверенности больше, чем мозгов.

Портер наклоняется к ней, когда она смеется. Я знаю таких, как он. Из тех, кто считает, что может обаять любую женщину до мокрых трусиков.

Фотограф все еще выкрикивает указания, но я то и дело теряю сосредоточенность. Челюсть у меня напрягается, когда Портер подходит слишком близко, вторгаясь в ее пространство.

— Брайс, смотри сюда, — зовет фотограф.

Я смотрю, но взгляд снова срывается к Чарли. Аксель обнимает ее, Ройс говорит что-то, от чего она опять смеется, а Портер опирается о забор рядом с ней.

Щелчки камеры смешиваются со стуком крови у меня в ушах.

Потом подходит Майка — в идеально сидящей рубашке и с уверенностью богача. Владелец Dry Canyon Distilling ничего не упускает. Он останавливается рядом со мной и сдвигает солнцезащитные очки на кончик носа. Его взгляд скользит от Чарли к наездникам, а потом ко мне — с бутылкой виски в руке и хмурой рожей.