Эта рука не должна ощущаться так приятно. И мне не должно быть дела, но, проходя мимо, я бросаю ей победный взгляд.

Она замечает. Я вижу, как в ее лице что-то мелькает — удивление и раздражение, — и это приносит мне постыдное удовольствие.

Когда мы доходим до пикапа, я выкрикиваю:

— Я впереди! — раньше, чем это успевает сделать кто-то другой.

Потому что ни за что, черт возьми, я сегодня снова не сяду на заднее сиденье рядом с Брайсом. Только не после того коридора.

Харли хмурится на меня.

— Лучше выбирай нормальные песни, женщина.

— Сколько раз вам, девчонки, повторять, что мужское радио трогать нельзя? — говорит Кейб, открывая для нее заднюю дверь.

По дороге домой шумят все, кроме нас с Брайсом. Харли и Шелби подпрыгивают на заднем сиденье и орут песни во все горло, а Кейб все время требует, чтобы они усадили свои задницы на места, потому что из-за них он не видит ничего в зеркало заднего вида.

Я смотрю в окно на темные поля, которые расплываются за стеклом, и делаю вид, будто не чувствую присутствие Брайса за спиной. Тяжелое, ощутимое.

Он тоже ведет себя тихо. Слишком тихо.

И это не остается незамеченным.

— Чего вы такие тихие? — заплетающимся языком спрашивает Шелби, сидя рядом с ним на заднем сиденье. — Что, поругались или типа того?

Я чуть поворачиваюсь, ровно настолько, чтобы бросить на нее взгляд, который говорит: «Закрой рот, а то пожалеешь».

Она ухмыляется и поднимает руки.

— Ладно, ладно. Какая обидчивая.

В этот момент Харли с другой стороны сдергивает с его головы ковбойскую шляпу. Его взгляд скользит к ней, когда она надевает ее на себя.

— А правда то, что говорят о ковбоях и их шляпах?

— И что же говорят? — спрашивает он.

— Ну знаешь, что девушка, которая надевает шляпу, оседлает ковбоя?

Я тут же разворачиваюсь, срываю с ее головы темно-коричневую шляпу Resistol и возвращаю ему.

— Оставь его в покое, Хар.

— Что? Мне просто любопытно, — невинно говорит она.

— Ты вредничаешь и пытаешься его спровоцировать, — обвиняю я и снова поворачиваюсь вперед, скрестив руки на груди.

Я чувствую взгляд Брайса у себя на затылке, будто прикосновение.

— Кое-кого она уже вполне себе спровоцировала, — бормочет Шелби себе под нос.

К тому времени, как мы подъезжаем по длинной дороге к ранчо, я скорее измучена, чем пьяна. Кейб паркуется перед домом, и все вываливаются наружу, желая друг другу спокойной ночи.

Брайс задерживается у заднего борта, пока девчонки тянутся к крыльцу.

Харли уже на полпути вверх по ступенькам и фальшиво что-то поет. Шелби возвращается назад и быстро обнимает Брайса на прощание. Кейб хлопает его по плечу, прежде чем зайти в дом. Я собираюсь последовать за ними, когда чувствую, как он подходит ближе.

Он останавливается прямо за моей спиной. Я ощущаю его дыхание у себя на шее.

— Сладких снов, Чак, — говорит он низко и хрипло, прямо мне на ухо.

Я замираю.

Он отступает, прежде чем я успеваю ответить. Потом разворачивается и идет по тропинке к своему домику. Сапоги тихо хрустят по гравию.

Я еще долго стою на месте и смотрю, как он исчезает в темноте за домом.

И только когда он скрывается, я неровно выдыхаю.

— Сладких снов, как же, — бормочу я и топаю вверх по ступенькам.

В доме тихо. Только едва гудит холодильник, тикают старые часы в коридоре, а Шелби и Харли шепчутся, поднимаясь к себе. Бабушка, дедушка и папа уже давно легли спать. Я поднимаюсь по лестнице, и голова слегка кружится. Не от текилы. От него.

От сложности, которая мне в жизни не нужна.

В своей комнате я стягиваю платье и бросаю его на стул. Сапоги тяжело падают на пол. Быстро приняв душ, я надеваю старую огромную футболку Wildhaven Storm Ranch и забираюсь в кровать.

Простыни прохладные на коже.

Но о сне можно не мечтать. Я все еще слишком заведена.

Голова забита до отказа — тем поцелуем, его хриплым голосом, ощущением его рук на моем теле, довольным блеском в его глазах, когда он понял, как сильно я его хочу.

Со вздохом я тянусь к планшету на тумбочке. Большой палец на секунду зависает, а потом любопытство побеждает.

Я ввожу его имя в строку поиска.

Брайс Рейнтри.

Результаты появляются мгновенно: интервью, рекламные ролики спонсоров, нарезки лучших моментов, старые записи родео. Есть и фотографии — он улыбается, шляпа низко надвинута, а над головой он держит блестящую золотую пряжку чемпиона.

Я нажимаю на видео с названием «Брайс Рейнтри: лучшие заезды финала PBR».

Экран вспыхивает движением и звуком: лязг ворот, рев толпы, громкое фырканье быка, вырывающегося из загона.

И вот он.

Брайс. Может, пять или больше лет назад, но все равно он. Взъерошенные волосы, гладко выбритая, напряженная челюсть. Одна рука крепко держит веревку, другая поднята в воздух. Равновесие идеальное. Сила в его теле кажется нереальной. Каждая мышца работает в едином ритме, плавно и мощно, будто он часть этого животного.

Голос комментатора гремит над толпой:

— Восемь секунд, дамы и господа! Брайс Рейнтри побеждает в финале PBR! Теперь ты чемпион мира, парень.

Толпа сходит с ума. Камера приближает его лицо — вспотевшее, сияющее, покрытое пылью.

Он приподнимает шляпу перед зрителями, перед камерой. На экране вспыхивает та самая улыбка, которую он подарил мне в баре. И черт бы ее побрал, если от нее мое сердце не сбивается с ритма.

Я подтягиваю колени к груди и смотрю один заезд за другим, быка за быком. Каждый следующий жестче предыдущего. Брайс ни разу не вздрагивает. Ни на миг не теряет сосредоточенности. Он движется так, будто родился для этого. Будто родился гоняться за опасностью и заигрывать с гранью между контролем и хаосом.

И я понимаю.

Наконец понимаю.

Почему он такой самоуверенный. Почему ходит так, будто неуязвим. Почему та же дикая искра в нем тянет меня к себе, хотя я прекрасно понимаю, что не стоит.

Потому что в нем есть что-то первобытное, бесстрашное и немного необузданное.

И, может, именно это пугает меня сильнее всего. Потому что где-то глубоко внутри я знаю: мне это знакомо. Потому что все то же самое бушует и во мне.

Дверь моей комнаты щелкает, и Шелби с Харли врываются внутрь. Обе с умытыми лицами и уже в одежде для сна.

Харли плюхается рядом со мной.

— Что смотришь?

— Ничего, — говорю я и пытаюсь закрыть экран, но она выхватывает у меня планшет.

— Ого. Это твой ковбой? — Шелби забирается рядом с ней.

— Он не мой ковбой, — говорю я и подвигаюсь, освобождая им место.

— А со стороны и не скажешь, — бормочет Харли и запускает видео заново.

Следующее видео называется «Брайс Рейнтри оседлал неукротимого быка». Ролик начинается с объявления по громкоговорителю, почти неразличимого из-за шума зрителей. Брайс сидит на спине фыркающего быка, пригнувшись, а в глазах у животного — убийственный блеск. Толпа ревет, голос комментатора гремит поверх гула, но я вижу только его.

На нем черная футболка, скрытая под защитным кожаным жилетом. Под тканью мышцы напряжены, как пружины. Одна рука сжимает веревку, другая зависает в воздухе — расслабленная, но твердая. Камера приближает кадр, и я замечаю татуировки, змеящиеся вверх по его левой руке. Темные чернила на загорелой коже. Под огнями арены на нем блестит пот. Челюсть напряжена, взгляд устремлен вперед из-под полей шляпы.

Решительный.

Он коротко кивает, и ворота загона распахиваются.

Бык вырывается наружу. Крутится, брыкается, подбрасывает задние ноги высоко в воздух со всей яростью, что есть в его теле. Толпа ахает. Я тоже. Но Брайс не сдвигается. Его тело движется вместе с животным, плавно и мощно. Каждая мышца работает, удерживая равновесие, пока зверь под ним пытается сбросить его на земляной пол, как тряпичную куклу.

Восемь секунд звучит коротко — пока не видишь, как мужчина изо всех сил борется, чтобы удержаться на взбешенном животном весом почти тонну.