«Безопасность» и «спокойствие» были зачастую взаимозаменяемы, используясь как синонимы. В проекте Екатерины II для уголовного кодекса, над которым она работала в 1770–1780‑х годах, «спокойствие» поставлено в качестве пояснения к «безопасности» в скобках44. Относительно границ были варианты как со «спокойствием»45, так и с «безопасностью»46. Оба этих термина употреблялись и для перевода французского «tranquillité»47. Показателен здесь пример первых русских переводов с французского издания работы Чезаре Беккариа «Dei delitti e delle pene», которые использовала Екатерина II для своего «Наказа». «Tranquillité publique» в переводе 1803 года было передано как «общественная безопасность», а в 1806 году – как «общественное спокойствие»48.
Как это было принято при формулировке целей государства, понятия, означающие покой и безопасность, употреблялись с дублирующими или расширительными формами того же понятийного гнезда («тишина и спокойствие», «тишина и безопасность»)49 либо в комбинации с другим составляющим, также описывающим общее благо: «благоденствие, тишина и спокойство Государственное»50. Формулировки представляли собой риторическую фигуру умножения, при этом второе звено могло специально подчеркивать «покой»51.
Антонимом безопасности являлось слово «опасность», а покоя – «безпокойство»/«безпокойствие»52, которое следовало устранить. Слова для этих негативных понятий в правительственном языке нередко упоминались во множественном числе – «безпокойства»/«безпокойствия»53.
Мир и покой как традиционные функции защиты со стороны монарха
Мир и покой как цели деятельности монарха в XVII веке в правление царя Алексея Михайловича, отца Петра I, были направлены на поддержание традиции и подавление восстаний54. Обязательство защиты означало поддержание «старины», исконного порядка55. «Покой»56 в риторике благочестивого и «Тишайшего» царя57 коннотировался с религией и должен был быть достигнут для «всех православных христиан»58. Заключение мира с Швецией в 1658 году в царских документах торжественно провозглашалось как «христианский мир». При этом «мир» и «покой» использовались как синонимы59.
Но Петр I порвал с этой традицией благочестивого монарха, и тем самым государственная цель «покоя» была отодвинута на задний план60. В правительственной риторике Петровской эпохи доминировали всеобщее благо и общая польза61. Реформистский порыв Петра I, по мнению Ричарда Уортмана, упирался в какие-либо пределы только при угрозе беспорядков, когда в опасности оказывалась сама персона правителя62. Новая политика открытости для службы иностранцев с 1702 года и тем самым терпимости к другим религиям также очевидно нуждалась в особом обосновании. Петр I аргументировал ее не просто необходимостью усиления вооруженных сил для защиты от внешних неприятелей, но и соображениями «внутренней безопасности». При этом он использовал неологизм «внутреннее спокойствие», под которым понимал благоденствие своих подданных и «всеобщее спокойствие в христианстве»63.
В послепетровские годы в связи со сложными и спорными правилами престолонаследия заботы о поддержании «спокойствия» вновь обрели немалую актуальность. Меры по усилению армии в 1730‑х годах императрица Анна Иоанновна также обосновывала «для пользы и безопасности государства»64.
Елизавета, дочь Петра I, а также Екатерина II, сменившая на престоле своего свергнутого мужа Петра III в 1762 году, легитимировали свой приход к власти среди прочего «беспокойством» и «непорядками»65. Екатерина II вступала на трон, принимая на себя обязательство добиться «спокойного жития» вверенных ей подданных66. Начало ее правления, судя по панегирикам, принесло «почти в одно мгновение ока возстановление разрушенного спокойства и согласия»67. В собственной репрезентации, подчеркивая свои свершения прежде всего как продолжение деяний Петра I, обе императрицы связывали спокойствие с общим благом и использовали в легитимации своего правления аргументы естественного права68.
В правление Екатерины II последовала динамизация понятийного поля: «безопасность» касалась все большего спектра тем, которые были связаны с конечными целями в понятиях «покоя» и «безопасности». Традиционных терминов для описания желаемого внутригосударственного порядка, обещавшего в будущем благоденствие и безопасность, уже не хватало. Неологизм «спокойствие»» в понятийном поле «покоя» стал неотъемлемой составной частью монаршей риторики, а «безопасность» – правовым понятием. Как и у западноевропейских понятий о спокойствии и безопасности, произошло разделение на «внутренние» и «внешние» «тишину», «безопасность» и «спокойствие»69. Это различие, однако, не проводилось для воспринимаемых как универсальные понятий «мир» и «покой». Использование «мира» все более ограничивалось межгосударственным миром и формулой мирного сосуществования при полицейском порядке70.
В связи с интенсивной правительственной деятельностью императрицы и политической педагогикой, с помощью которой она стремилась подготовить подданных к новым законам, большее значение приобрели цели государства71. Подробные пояснения и введения все чаще сменяли предписывающий характер правительственных текстов. Язык официальных понятий приобрел «морально-философскую окраску»72.
Просвещенный абсолютизм формулировал государственные цели, объясняющие масштабные реформы и легитимирующие власть. Они описывали становление «общественной» сферы. Лексемы в сфере покоя и безопасности уточнялись прилагательными «общий»73, «государственный»74, «народный»75 и моделировали пространство, за покой и безопасность которого отвечал правитель.
Что именно должно было служить опорой «внутреннего спокойствия» и «благоденствия обитателей», изложено в именном указе императрицы на второй год ее правления в 1763 году: территориализация господства путем масштабного обустройства государственных учреждений и унификации управления76. Это достижимое установлением порядка «внутреннее спокойствие» согласно указу должно было принести и «покой» монарший, если администрация будет функционировать согласно своду правил77.
