В фокусе четвертой части, озаглавленной «Надзор и наблюдение», – классические темы истории безопасности. Первое исследование Ф. Л. Севастьянова (†) посвящено учреждениям высшей полиции в начале XIX века. Севастьянов подчеркивает веху, которую означало вступление на престол Александра I в истории политического надзора в России, поскольку император упразднил зловещую Тайную экспедицию и запретил пытки. Не в последнюю очередь из‑за обостряющейся конфронтации с наполеоновской Францией Александр I, однако, с 1805 года был вынужден создавать новые органы политического надзора, идя по пути создания межведомственных совещаний. На основе архивных источников Севастьянов представляет историю этих до сих пор скупо исследованных институтов и их работы. При основании III Отделения в 1826 году – первого ведомства современного типа, ответственного за охрану государственной безопасности в России, – Николай I опирался на эти структуры. Статья О. В. Эдельман сфокусирована на ходе восстания декабристов 14 декабря 1825 года и оценке этого события. На основе актов Следственной комиссии и связанных с ними отчетов описывается следственная процедура по делу против декабристов, реконструируются при помощи качественных и количественных инструментов анализа политические цели, которые преследовались императором Николаем I и комиссией в ходе расследования. А. Н. Бикташева касается административных реформ Александра I, проведенных для проверки губернского управления. На основе материалов центральных и местных архивов она на примере Казанской губернии показывает, как проводимые Сенатом ревизии могли использоваться в своих интересах губернским предводителем дворянства. Предводитель и сеть его клиентов добились смещения губернатора графа И. А. Толстого, завалив губернатора и его чиновников ложными доносами и использовав ревизоров Сената для своих целей. Не в последнюю очередь поэтому император Николай I передал впоследствии проверку администрации высшей полиции. С этой темы начинается статья Г. Н. Бибикова. На основе материалов центральных государственных архивов он прослеживает, как Третье отделение в 1830‑х годах превратилось в инструмент надзора за губернаторами и их административным аппаратом. На примере четырех губернаторов из разных частей Российской империи он также анализирует, как этот надзор выглядел на практике. Текст П. В. Лизунова представляет собой введение в историю российской биржи; автор показывает, как Николай I с помощью акционерного законодательства 1836 года – первого в своем роде в мире – пытался защитить мелких акционеров, чтобы гарантировать экономическую безопасность населения и государства. В целом исследования, касающиеся деятельности Следственной комиссии, реформ управления и высшей полиции, а также регулирования биржи в перспективе истории политических институтов, полиции, экономики и общества, затрагивают ключевые сферы деятельности правительства при Александре I и Николае I, которые относились к внутренней безопасности в узком смысле – как в оптике центра и периферии империи, так и с точки зрения соотношения намерений и реальной практики.
Три статьи в пятой части («Развитие права и правовое сотрудничество») затрагивают правовые аспекты. Статья С. Кеспер-Бирманн рассматривает в контексте европейского развития кодификацию уголовного кодекса в правление Александра I и Николая I с 1801 года до принятия «Уложения о наказаниях» 1845 года. При этом особое внимание Кеспер-Бирманн уделяет подходу к политическим преступлениям. Она привлекает немецкоязычные печатные источники (современные эпохе проекты уголовных кодексов и специальные журналы), чтобы описать и проанализировать трансфер в области уголовного законодательства из немецких земель. В статье показано, что конкретно и в какой мере в этом трансфере восходит к рецепции и участию немецких ученых – прежде всего Пауля Иоганна Ансельма Фейербаха и Людвига Генриха фон Якоба. Исследование А. Ю. Бендина посвящено веротерпимости и религиозной дискриминации с начала XVIII века до конца императорской России. Основной акцент при этом делается на правлении Екатерины II, Александра I и Николая I. Бендин представляет принцип веротерпимости как правовой и административный институт империи, который служил для интеграции населения вновь завоеванных областей и имел исключительное значение для национальной политики и внутренней безопасности многонациональной империи. Поскольку императоры выступали как хранители православия, то, как показывает Бендин на основе современной публицистики и неопубликованных архивных источников, «институт веротерпимости», в отличие от принципа религиозной толерантности на Западе, включал в себя иерархизацию религий, из которой следовало правовое неравенство верующих. Для политики безопасности из этого парадоксальным образом вытекало то, что неправославные религиозные общины в империи (например, буддизм, ислам, иудаизм, католицизм, лютеранство) были в принципе защищены, даже если они сотрудничали с сепаратистскими национальными движениями, в то время как православные старообрядцы и отпавшие от православной церкви сектанты (в том числе и даже особенно при Николае I) подвергались суровой правовой и административной дискриминации, хотя они политически занимали сторону императора, невзирая на то что тот считал своей задачей установить среди этнических русских единоверие. К. Тирихтер, исходя из немецкой перспективы, освещает историю создания транснациональных структур безопасности между Россией, Австрией и Пруссией для борьбы с политическими преступлениями в контексте дипломатии Священного союза вплоть до революции 1848 года. На основе современных публикаций (договоров и прессы), а также архивных материалов прусского правительства Тирихтер показывает, что сотрудничество в сфере политической безопасности между тремя государствами, хотя и ограниченное по времени и своему охвату, было вполне эффективным, поскольку со временем сформировались техники, шаблоны и культура сотрудничества, которые при необходимости могли быть востребованы и в краткосрочной перспективе. В целом указанные статьи тематизируют в перспективе истории политики и права формирование правовых режимов, которые занимались вопросами политических преступлений и национальной политики на национальном, имперском и транснациональном уровнях.
В фокусе шестой части – «различия и периферии» внутри царской империи. Ф. Неземанн рассматривает в своей статье завоевание Финляндии Россией в ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов, а также политику Александра I по интеграции Великого княжества Финляндского в Российскую империю. Привлекая материалы российских и финских архивов, Неземанн показывает, что указанная политика интеграции состояла из двух элементов: с одной стороны, существенной изоляции и от России, и от западных стран (в особенности Швеции), а с другой – автономии, уникальной для Российской империи и включавшей сохранение шведского права, не в последнюю очередь потому, что Александр I считал это право образцовым и для Российской империи. Исследование К. В. Детмеринга, основанное на российских архивах, служит введением в историю российского завоевания Северного Кавказа. Детмеринг анализирует в сравнительном ключе различные подходы при интеграции чеченцев и ингушей и показывает, как стереотипы по отношению к чеченцам и связанные с этим политические меры – в отличие от интеграции ингушей – привели к превращению нестабильной ситуации политической безопасности в перманентную. Статья А. Ю. Конева посвящена истории колонизации Сибири до нового устава, изданного императором Александром I в 1822 году. На основе центральных и местных архивов Тюмени и Тобольска Конев исследует правовую и административную интеграцию туземного населения Сибири, которая привела к установлению специального правового статуса с политизированным понятием «инородец». В настоящий том не вошло изначально запланированное, однако опубликованное в другом издании исследование А. А. Комзоловой, которая на основе центральных российских архивов анализирует влияние внешнеполитических факторов на правительственную политику Николая I в «литовских губерниях» (нынешние Литва и Белоруссия)17. Комзолова наглядно показывает, какие меры российского правительства и в какой форме затрагивали прежде всего польское население на русско-прусской границе, причем существенной целью администрации являлось оградить это население от революционных и националистических идей с Запада.
