К концу XVIII века это семантическое поле изменилось под воздействием сентиментализма и романтизма. Так же, как и во времена Смуты двумя столетиями ранее, бурная эпоха Французской революции и Наполеоновских войн расставила новые акценты в понятиях о безопасности. Эпохальные перемены в истории покоя связаны с переменой знака с минуса на плюс: Николай Карамзин подчеркивал, что «Письма русского путешественника» (1791–1792) обязаны своим рождением «беспокойству сердца человеческого» – калька французской l’inquiétude225. Мертвая тишина, тоже, очевидно калька с французского (silence mortel или silence du tombeau), выступала у Карамзина теперь, напротив, как абсолютный негатив.

Еще до того А. Н. Радищев объявлял в оде «Вольность» (1783) последнюю противоположной покою, снабженному характерным предикатом «рабского»: «Покоя рабского под сенью / Плодов златых не возрастет»226. Последствия французской вольности между тем, ввергшие Европу в четверть века непрерывных войн, заставили многих – в том числе переменившегося Карамзина – вернуться к официальному пониманию покоя, понимая под ним прежде всего мир и поддержание социального порядка227. Покой попал таким образом в политическое поле, став одним из ключевых понятий лексикона традиционалистов и красной тряпкой для либералов.

Что касается покоя внутреннего, с кризисом ценностей Просвещения исчезло представление о том, что «спокойное» счастье суть «нормальное», естественное состояние человека228. «Непокой», наоборот, продолжал набирать очки, будучи поставлен крайне высоко в жизненном идеале романтизма, – как в хрестоматийном «Парусе» (1832) Михаила Лермонтова:

В целом диалектика покоя и его противоположностей так или иначе все еще оставалась ключевой и в светской литературе229, и в религиозном дискурсе. Покой/тишина оказался в прямой связи с идеологией Священного союза (1815), который должен был поставить отвоеванные у Наполеона «покой и благополучие народов» Европы на новый духовный фундамент. Это касалось даже знаменитой рождественской песни «Тихая ночь (Stille Nacht)», первоначально сочиненной для коронованных глав Священного союза230. Один из ведущих церковных интеллектуалов эпохи, митрополит Московский Филарет (Дроздов) (1782–1867), интенсивно разрабатывал понятие покоя и даже написал отдельное сочинение («О покое»). Источниками ему послужили труды отцов церкви, древние, но равно и современные немецкие и французские мистики231. Этот интерес следует рассматривать в контексте религиозного возрождения, направленном в первую очередь на «реабилитацию» иррационального, созерцательного после борьбы XVIII века с «суеверами» и «забобонами», в том числе переоткрытие православного исихазма, производимого от греческой hesychia – «покой/тишина». Но и нецерковный мистицизм этой эпохи активно разрабатывал понятие покоя – прежде всего активно действовавшие в России вплоть до официального запрета в 1822 году масоны: «Тишина и покой суть одно <…> это венец и начало всякого творения <…> Покой полон жизни и суть сама жизнь…» – говорил один из братьев в московской ложе в 1819 году232.

С угасанием духовного подъема Александровской эпохи и кризисом системы Священного союза карьера понятия покоя неудержимо идет по нисходящей. Политизация понятия с закреплением его в консервативном лагере определила его судьбу в Николаевскую эпоху. Тишина стала синонимом застоя России при Николае I, что отчетливо видно в бестселлере маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году»233. В неподцензурной русской литературе у А. И. Герцена покой превратился в характеристику приверженцев уже отжившего свое порядка: «…как все благоразумные люди, больше успеха любил безопасность и больше торжества ума и разума – покой»234. На новых ментальных картах европейского пространства по мере того, как выкристаллизовывалось современное понятие Запада235, (мертвая) тишина и покой стали приписываться Востоку/Азии236. Свободу, прогресс, демократию, Запад отождествляли, наоборот, с шумом и непокоем. Эпоха Великих реформ в России была провозглашена в широко разошедшихся строчках Некрасова: «В столицах шум, гремят витии… А там, во глубине России, – Там вековая тишина» (1857). В социальном отношении новый активизм ассоциировался с зарождавшейся интеллигенцией, общественностью, тогда как пассивность – с «безмолвствующим» народом237.

Историзированный теперь покой олицетворял «старую» Россию эпохи крепостного права и ее протагонистов. Большой эффект возымел здесь «Обломов» Ивана Гончарова (1849–1858) и ставшая притчей во языцех «обломовщина» из хрестоматийной критической статьи о романе авторства Николая Добролюбова: покой/тишина в романе эксплицитно приравнивались к «смерти души».

Не заставила себя ждать и конкуренция в понятийном поле: в ставшем теперь интеллигентским литературном русском языке получило распространение спокойствие – своего рода облегченная версия покоя. Это развитие демонстрирует дальнейшую медикализацию и сциентификацию семантического поля с возникновением психологии. Тогда как основное с той эпохи в современном русском языке понятие безопасности имеет в виду исключительно безопасность внешнюю, даже если речь идет о личной безопасности.

Покой интеллигенция более не считала «страховкой» от экзистенциальных страхов: в одноименном рассказе (1911) популярного автора эпохи, Леонида Андреева, покой ассоциировался исключительно с небытием. Кроме того, понятие все более архаизировалось и связывалось с уже наметившимся ранее контекстом, непросвещенного «народа» и «его веры»: «Покой и непоколебимая тишина православия <…> защищает народ и его веру от всех мыслимых катастроф и катаклизмов», – писал публицист Василий Розанов в 1916 году, прямо накануне этих катаклизмов238.

Год 1917‑й означал конец покоя, в том числе и в истории его как понятия. Регистр его значений в советских словарях все более редеет. Даже покой в смысле выхода в отставку стал теперь применим лишь к духовенству – тем немногим, кто до этого ухода на покой дожили. Метафорика домашнего покоя исчезла почти полностью – за исключением разве что приемного покоя в больницах. Полный покой теперь прописывал вместе с куриным бульоном врач. Смысловое поле очевидно: возобладали однозначно коннотации покоя с болезнью, старостью и, наконец, смертью. Понятие утратило всякую светлую, умиротворяющую функцию, описывая теперь абсолютное зло небытия, покойника.

В итоге на примере русского понятия покой хорошо видно, насколько радикально менялись представления о securitas/безопасности в эпоху модерна. Рубеж 1917 года позволяет в русском случае разглядеть эту трансформацию лучше, чем в западных языках. Индикатором может служить проблематика корректного перевода security, securité, Sicherheit на русский язык. В зависимости от контекста при этом используют два разных слова, поскольку, в отличие от западных терминов, безопасность в «негативном» смысле, как отсутствие опасностей, в русском языке не сопрягается с «позитивным» смыслом, то есть чувством уверенности, защищенности – личной, внутренней «безопасности». Это второе измерение полностью ушло с исчезновением покоя из сферы активных понятий, с обезличиванием и огосударствлением представления о безопасности в России, двусмысленности «госстраха»239 и господством всесильной «госбезопасности».