Налицо писательская стратегия: автор, безусловно, видел в прямой речи залог правдивости, а читатель – гарантию правдоподобия. Последовательность событий уходит на второй план перед тематическими блоками, каждый из которых в свою очередь выстраивается из рассказов, небольших историй. Незначительная деталь вдруг становится значимой и дает такой «эффект реальности», который и делает литературу литературой225. Если у Салернского анонима Наннигон «больше не смеялся», minime risit, это не потому, что оскорбленному лангобарду действительно не положено смеяться, а потому, что автор видит в этом правдивое доказательство, что Сикард, холостяк и волокита, – негодяй. И потому еще, что, прочтя такое, читатель тоже не засмеется, а задумается.
Вряд ли нам стоит верить на слово и доискиваться, кто виноват и как оно было на самом деле. Но если поменять исследовательскую оптику, в анекдоте, фольклоре, «байках», в том, как они скрепляются друг с другом, образуя общую, пусть хронологически зигзагообразную фабулу, историк и читатель найдут и социальную память, и представления целого общества о себе самом. И не факт, что они будут такими, какие мы найдем у классиков медиевистики, исследовавших жизнь севера Европы226.
Двухвековая историографическая триада лангобардов, складывающаяся из Павла Диакона, Эрхемперта и Салернского анонима, – замечательное явление, признак присутствия именно исторической мысли, интерпретации прошлого, настоящего и, следовательно, будущего227. Самим фактом своего существования она говорит об историческом самосознании народа, казалось бы, «проигравшего» уже тогда, когда его историография только родилась. Павел должен был написать для Карла Великого, помышлявшего об империи, «Историю Рима», Historia Romana, но чем дело кончилось – неизвестно. В результате интеллектуал-заложник создал историю своего народа, осмыслив ее как преодоление всякой «римскости», представив лангобардов как законных наследников италийского, не только римского или латинского, прошлого. И ни слова о франках228. Это, когда ты в плену, пусть и почетном, – только на первый взгляд просто.
Если эта триада отражает этно-исторические представления лангобардов, важно понимать, что их лангобарды мало похожи на тех, что пришли с Альбоином в 568 году229. Павел Диакон считал, что лангобарды говорят на похожем с баварами и саксами языке, современники нашего анонима вряд ли такое родство ощущали. И уж тем более они не числили себя в «германцах». Парадокс в том, что на закате своей племенной истории, потеряв королевство и сильно ослабев на севере, лангобарды на юге демонстрируют бо́льшую сплоченность вокруг своей patria Beneventana, чем в эпоху завоевания Италии. Во всяком случае, такое впечатление складывается при чтении наших историков.
«Интерпретативная историография» развивалась, в том числе при жизни Салернского анонима, на фоне погодных записей и династических историй, иногда напоминающих каталоги, списки имен и дат, которыми можно было пользоваться среди прочего для администрирования и разрешения конфликтов. Таковы, например, «Хроника Капуанской династии» начала Х столетия и «Краткая хроника Беневенто» конца IX века230. Подобные сочинения формировались в миру, но копировались и хранились в крупных монастырях231. Монтекассино, важнейший культурный и религиозный центр Запада, вообще нередко и не без оснований считается и центром исторической мысли не только бенедиктинского ордена, но и лангобардов, поскольку Эрхемперт был монтекассинским монахом. Однако, наверное, правильнее считать его образцом и вдохновителем, потому что лангобардская культура на юге была довольно полицентричной.
Салернский аноним не мог не знать «Хроники святого Бенедикта Кассинского», излагающей историю всего итальянского юга, из нее он мог почерпнуть и широту взгляда, и ясность изложения, нацеленной не только на запоминание имен и событий, но и на разъяснение и понимание. В Монтекассино, конечно, умели оценивать деяния людей с точки зрения вечности и, следовательно, судить их, находя аналогии в Писании и житиях святых232. В этой направленности, которую мы сегодня назовем морализаторством, Салерно недалеко отстоит от великого аббатства, стоявшего особняком на границе «Малой Лангобардии» и Патримония Святого Петра, еще молодого, но крепнувшего Папского государства. Немаловажно и то, что после арабского разграбления 883 года до середины следующего столетия монтекассинская община «в изгнании» несколько десятилетий жила в Капуе. Это не могло не оставить культурного следа в городе и окрестных землях, то есть вне монастырских стен. Тем не менее «Салернская хроника» повествует не с точки зрения Кассино и не для него создана, даже если ее автор, в чем я почти уверен, бенедиктинец.
«Салернская хроника» написана на весьма специфической латыни, которую никак не назовешь классической, но не назовешь и варварской. Читая ее в оригинале, невольно приходишь к выводу, что Каролингское возрождение с его культом грамматики обошло эту землю стороной233. Отличается она и от многих исторических сочинений даже своего времени, рубежа между ранним и зрелым Средневековьем: Видукинд и Лиутпранд писали иначе. Их современник Ратерий Веронский выражался так витиевато, что любой его современный перевод – лишь приближение к пониманию сути. Но его «неправильности» опять же иного свойства234. В языковом плане перед нами уникум среди масштабных литературных памятников. Очевидно, что автор думает и пишет на латыни, но он словно бы уже отдает себе отчет в том, что латынь – его собственная и его современников – уже какая-то своя, другая, не имеющая никакого отношения к Вергилию.
Орфография хроники вроде бы сообразуется с латинской письменной традицией. Вместе с тем она во многом отражает разговорную речь, не копируя ее полностью, иначе мы имели бы перед собой первый итальянский памятник. Именно присутствие «за кадром» разговорной речи объясняет, например, полную неразбериху в личных окончаниях. Принципиально важные для латыни, управляющие лицами, временами, родами, падежами s и t попросту не произносились лангобардами. Учившийся на Цицероне и Горации будет шокирован сегодня, как наверняка вышел бы из себя в классе гуманиста в XV веке. Мы не найдем здесь каких-либо языковых чудовищ, но предостаточно «вульгаризмов», зафиксированных уже помпеянскими надписями или, скажем, Григорием Турским в конце VI столетия.
То же относится к системе падежей: абсолютный или инструментальный аблатив может (не всегда) превращаться в аккузатив, в том числе в таких принципиальных ситуациях, как клятва: iusiurandum вместо iure iurando. Форма единственного числа fidelis (как «верующий», так и «вассал», то есть верный человек) может обслуживать множественное число вместо fidelibus, следуя правилу аттракции второго склонения. В синтагме, состоящей из существительных, синтаксически нужное окончание может (но опять же необязательно) нести на себе лишь последнее. Таких каверз для переводчика можно привести множество. Не вдаваясь сейчас в подробности, отмечу лишь, что в своей работе он вынужден ориентироваться – в данном конкретном случае – на отсутствие правил как основное правило. И этот парадокс покажется безответственной бессмыслицей лишь тому, кто не сталкивался вплотную с некоторыми сочинениями раннего Средневековья. Знание же строя ранних итальянских диалектов, во многом выросших из такой латыни и зафиксированных текстами времен святого Франциска и Данте, дает зачастую весьма надежное подспорье.
