Нам покажется детским лепетом такое соперничество. Беневентская София в несколько раз меньше своего столичного образца, она не может сравниться с ним ни по сложности и масштабности архитектурных и инженерных решений, ни по роскоши убранства, ни по удивительному использованию световых эффектов (ил. 2). Однако нельзя не отдать должное смелости заказчика и строителей: благодаря оригинальному и, если не ошибаюсь, уникальному в архитектуре того времени203 сочетанию в плане прямоугольных выступов, слегка скругленных стен по бокам от апсид, двух концентрических кругов пилястров, несущих на себе подпружные арки, благодаря подчинению внутреннего пространства строго выверенным геометрическим фигурам (кругу, квадрату, треугольнику) был достигнут зрительный эффект, который не способна передать никакая фотография и который может быть лишь почувствован на месте, если войти в сильно перестроенный снаружи храм. Это телесное, если угодно, восприятие архитектурных объемов роднит два столь, казалось бы, разных памятника204.
Нет сомнения, что родство с образцами ощущали заказчики этой, наверное, самой оригинальной из дошедших до нас лангобардских построек, к тому же украшенной частично сохранившимся масштабным циклом фресок205. Посвящение Премудрости Божьей, которым пользовались вовсе не только лангобарды, но и восточные участники «Византийского содружества», было подражательным жестом почтения к столице христианского Востока, мимесисом, – но и дерзновенным вызовом столице империи206. Как в Киеве, Новгороде и Полоцке три столетия спустя. И точно так же, как киевские варяги гордо величали себя князьями, Арехис в 774 году, когда железная корона королей севера перешла к Карлу Великому, назвал себя уже не герцогом, dux, а princeps, «князем». Указывая на преемственность по отношению к тестю, потерпевшему поражение королю Дезидерию, он стал называться piissimus atque excellentissimus princeps gentis Langobardorum, «благочестивейший и блистательнейший князь лангобардского народа». Это было безусловно серьезным политическим шагом перед лицом и франков, и Византии, и северных лангобардов, подчинившихся завоевателям. С падением Павии Беневенто претендовал на роль «столицы», поэтому возникновение даже собственного характерного книжного курсивного письма, беневентанского минускула, продержавшегося до XI столетия и позже, можно считать важной составляющей лангобардской политики207.
Представим себе, что беневентская София, дом Бога, но и знак земной власти, имеющей что сказать властителям своего времени, была выстроена не только среди скромных жилищ лангобардов, но и в нескольких сотнях метров от великолепной траяновской триумфальной арки 114 года – одной из самых величественных и сохранных, дошедших до наших дней208. Что с того? Нельзя не учитывать, что действие «Салернской хроники» происходит на фоне таких почтенных памятников, которых тогда было принципиально больше, чем сейчас, в землях, помнивших о величии империи не хуже, чем сильнее пострадавший от нашествий и разрухи гигантский Рим. Даже если автор почти ничего не говорит нам об этих памятниках, даже если его князья не произносят стройных речей и не рядятся в тоги, в определенной мере наследниками Рима были и они.
То же касается и церкви. Церковь, тем более особого придворного значения, фактически национальное «святилище», была не только домом для молитвы, но и лицом власти, причем в буквальном смысле слова. Ее убранство формировалось из вложений знати, прежде всего – герцогской семьи. Уже Павел Диакон видел славу короля Лиутпранда (ум. 744) в том, что он строил церкви везде, где останавливался209.
Еще важнее, чем украшение храма, было планомерное, не считавшееся со средствами, собирание мощей святых, количество и авторитет которых прямо пропорционально соотносились с престижем власти. «Салернская хроника» помнит об этом. Неслучайно и лангобардская агиография, в особенности «перенесения мощей», translationes, всегда указывает на роль государей или епископов как инициаторов этих приобретений и «благочестивых краж». Обычным способом унизить побежденный город было изъятие почитаемых реликвий – горожане лишались небесного покровительства, намного более важного, чем покровительство земное. И опять же перед нами явление для христианского мира типичное, в особенности после Каролингов210.
В эпоху странствующих государей появление каменного храма всегда свидетельствовало о серьезных видах правителя на ту самую землю, на которой храм возводился. И «Хроника» об этом тоже прекрасно знала: когда Карл Великий тщетно пытался подчинить себе Арехиса, ему показали «огромное», видимо, в рост и, конечно, в облачении, изображение герцога на стене храма Святого Стефана. Реакция не заставила себя ждать: «Видя, что его перехитрили, Карл набросился на изображение, силясь проткнуть скипетром грудь изображенного, соскреб корону у него на голове и заявил: „Так будет со всяким, кто надевает на голову то, что ему не положено“»211.
Ничто не указывает на правдивость этой истории, хотя очевидно, что Карл по каким-то соображениям не решился на военное завоевание юга и ограничился формальным признанием своего верховенства, несколькими знатными заложниками, включая сына герцога, незначительными территориальными уступками на Адриатике и незначительной же данью212. Зато она многое говорит о том, как франков воспринимали в землях Беневенто и как символически репрезентировала себя власть, в том числе – в церковных стенах. Судя по всему, уже лангобардская королева Теоделинда около 600 года украсила фресками по истории лангобардов свой дворец в Монце, то ли выстроенный заново, то ли, что более вероятно, унаследованный от Теодориха Великого213. Естественно, появление такого живописного политического манифеста призвано было одновременно засвидетельствовать преемственность по отношению к первому не римскому, «варварскому» правителю Италии и подчеркнуть, что время готов истекло.
Салернский аноним был автором не только информированным, но и начитанным. Важнейшим источником образности «Хроники» является Библия, скорее всего Вульгата, в особенности Книга Бытия, книги Царств и Маккавейские, Книга Иудифи, Евангелия от Матфея и Луки и Деяния Апостолов. Посещение царицей Савской царя Соломона резонно становится источником вдохновения для описания блеска двора герцога Арехиса (гл. 12–13). В уста восхищенного франкского посланника автор попросту вкладывает слова царицы, «наслышанной», но «не верившей» и до глубины души пораженной.
Когда герцог Сикенольф на смертном одре препоручает своего юного сына Сикона его крестному в присутствии вассалов, это политически важный момент передачи власти214. Сказанные при этом слова – юридическая формула, перформативная речь, претендующая на закрепление воли говорящего в реальности, на сегодня и на завтра. Такую нетрудно встретить в схожих средневековых памятниках: историописание часто фиксировало нормативные акты, педантично переписывало завещания, дарения, брачные договоры. Но не менее важно и то, что Сикенольф вольно цитирует историю ветхозаветных праотцев.
Сравним. Вот слова Сикенольфа: «Крест этот сегодня – свидетель между тобой и мной. Услышит Господь и рассудит нас, если после моей смерти он обидит моего сына и сделает другого сеньором над ним. Нет иного свидетеля нашего договора, кроме всевидящего Бога». «И сказал Лаван: сегодня этот холм между мною и тобою свидетель. Посему и наречено ему имя: Галаад, также: Мицпа, от того, что Лаван сказал: да надзирает Господь надо мною и над тобою, когда мы скроемся друг от друга; Если ты будешь худо поступать с дочерями моими, или если возьмешь жен сверх дочерей моих, то, хотя нет человека между нами, но смотри, Бог свидетель между мною и между тобою»215. Многие детали опущены или переиначены, но суть сохранена за счет нескольких формул, узнаваемых для хорошо знающего Писание читателя.
