— То верно. Кто верит, тот не оступится и без книг и без батюшки и без храма. Сам все организует. Но… Тяжелое время. И люди от этого времени черствеют. Мои вон… — Он кивнул в сторону проходящих отрядов.— Хорошо, что мы за городом встанем.

— А что так?

— Да как бы злость свою не выместили здесь. На местных. Они, ляхи, наши храмы жгли… Могут в отместку и их пожечь. У меня же народ простой. От сохи все. Сердца смирить я учу, наставляю. Но сложно людям понять, когда видят разор страшный, когда понимают, что над самым дорогим насмехаются. Хотят люди спросить. За что? А коли спрашивать, так и месть задумать могут.

— Становитесь за городом, как и решили раньше. Лагерь там. — Спокойно проговорил. — Понимаю твои опасения Серафим. Все понимаю. Но Велиж нам нужен. Эту крепость мы, русские, как тут принято говорить, московские люди строили. Это сейчас она вроде бы за Великой Литвой. Но, раз мы здесь, то стоит вспомнить чья это земля. А дикости я не потерплю. Порядок, залог победы.

— А что ксендзы местные? Здесь же православных нет. — Мотнул головой Серафим. Его явно волновал аспект того, кому город принадлежит в религиозном плане.

— Уверен, среди жителей православные есть. Да и вера, дело времени. — Кратко ответил я. — Был же город православный. Это сейчас латиняне здесь силу имеют. А как наш будет, так и вера вновь сменится. Не сразу. Но постепенно. Эта беда. Беда всех пограничных городков. Да и всей великой Литвы беда. Заплутали они в вере. Кто латинянин, кто протестант, кто кальвинист, кто наш. — Я специально сказал именно так. — А кто вроде бы православный, но унию принял и уже не наш выходит.

Помолчали пару мгновений.

— Добро. — Поклонился мне боевой мой батюшка.

— Серафим. Ты бы поговорил с местными ксендзами как раз. Может… — Я задумался. — Может какой-то компромисс нашелся бы из этих разговоров. Кто знает.

— Да какой компромисс, государь мой. Мы же разные. — Повел плечами Серафим. — Над нами бог, а над ними Папа, что в Риме сидит. А он. Он же человек.

— Бог един. И он над нами всеми. И над Папой вроде тоже. Он же зовется его наместником. А значит. Значит стоит за его спиной господь. Хоть и чудно это звучит. Наместник. — Я вздохнул.

Все эти культурные различия были против нас, конечно. Просто взять город одно, а вот внушить его населению, что они теперь должны по другому господу молиться, отойти от своей веры — иное. Некоторым, полагаю, плевать. Часть готова ходить и к латинянам, и к нам, потому что не очень поймет разницу. Где не бьют — туда и двинут. Кто-то в душе православный. Думаю, есть здесь прилично таких. Хоть и вынужденно ходят в костелы, а не в храм. Гонсевский четко волю и веру свою здесь обозначил. Православной церкви в городе нет, а костела два, в замке и в посаде. И куда деваться, если в Велиже живешь?

Подумал, добавил.

— Как с Сапегой старшим сговорюсь, так храм и заложим.

— Это дело доброе.

— Так, Серафим. — Я вернул разговор в нужное мне русло. — Ты своих людей располагай, отдыхай, я к тебе Ивана пришлю. Разговор у него есть, личный, но без тебя никак не решаемый. А еще. Мне тут шляхтянка, жена местного старосты, в знак… — Кашлянул с улыбкой на лице. — В знак большого уважения подарила икону. Вроде как она и у латинян, и у нас ценится.

Серафим нахмурился, поднял бровь.

— Что за образ?

Я припомнил:

— Богородица. Остробрамская икона Божией Матери. Но ты лучше сам глянь. Ты человек в этом гораздо лучше меня разбирающийся.

Он кивнул.

— Если и правда, то… Насколько я знаю, да. Икона с ликом богородицы потребная. Ее… Ее можно здесь в храме и поместить. Отчего нет.

— Дело хорошее. В Москве — то она мне как-то и не нужна. Там свои. Там купола и перезвон колоколов. — Улыбнулся ему.

Пока говорили, подметил что Валуев, который с ним прибыл, все это время по сторонам смотрит и словно ждет. Сказать чего-то хочет, но никак не решается.

— Полковник и тебе рад я. — Перевел на него свое внимание. — Что твои всадники? Пехота — то по дороге идет, а они окрест, в дозорах. Может чего видели?

— Да, как Серафим и сказал… Разорение. — Вздохнул служилый человек, поклонился. — Я, господарь, сам к тебе вызвался. С Шеиным и с Тренко, с воеводами говорил. Я же из Великих Лук сам. В детстве там жил, а потом помотало меня по всей стране. Родня у меня там, хоть и дальняя. Может сгодится познание мое.

Весть была отличная.

— Добро. Рад, что вызывался. Нужен будешь.

Мы перекинулись еще несколькими фразами и людей я отпустил.

Вечер проходил в делах, наступала ночь. Прибыла Анна. Одна, без слуг и почти без вещей. Двое сопровождавших ее, мужчина и женщина, кратко доложили, занесли единственный сундук в указанную комнату и отбыли. Судя по лицу девушки, та была ни жива ни мертва. Плакала, хотя пыталась слезы сдерживать. Уверен боялась того, что с ней сотворят злые московиты черте что. Я сам лезть в это дело не стал. Есть Ванька, вот пускай и доказывает, что достойный жених.

Сапега умчался в посад к Еве. Еще до вечера он озадачил несколько шляхтичей. Отобрал их, требовал выкуп. Только денег, конечно, ни у кого не было. Они же все не из самого Велижа, а из окрестных земель. Откуда с собой у них что-то ценное? Оружие мы все изъяли.

Всю эту ситуацию я отложил до утра. Придется видимо расписками ограничиваться и залогом родственников. Они здесь останутся, пока выбранные поедут на сейм. Выслушивать на ночь глядя оправдание ляхов мне совершенно не хотелось. Задача поставлена, пускай ее Ян Петр решает сам. На нем ответственность, он и отчитается.

Ночью никаких эксцессов не случилось. Воинство отдыхало в заречном лагере на северном берегу Западной Двины. Замок и посад спали крепко. Дозоры из рязанцев следили за порядком, за тем, чтобы никто ничего не сотворил.

Утром после быстрого завтрака мне на стол Ян Петр положил семь бумаг. Верительные грамоты, расписки, заверенные ксендзом как свидетелем, и еще несколькими уважаемыми посадскими жителями.

Судя по выражению лица, ночь у него прошла так, как и планировалось. Или по крайней мере ее часть.

— Все готово? — Спросил я. Нам нужно было в скорости выступать. Но вначале, как я и думал, стоило отправить Еву с сопровождением.

— Да, Ева…– Он подкрутил ус. — Ева оказалась невероятно благодарной шляхтянкой. Но с панами… Государь московский, семерых только отобрал. Остальные… Не вызывают у меня доверия их родственные связи и возможности заплатить. Как бы не предали.

Я понимал, что скорее всего эти семь, ну или большая часть из них, видимо сделали Сапеге какое-то особое предложение. Но была все же надежда, что политику семьи он ставит выше своих личных корыстных интересов. И здесь наш взгляд на ситуацию должен был совпадать. Эти люди, явившись на сейм, где будет говорить канцлер Лев Иванович, должны произвести соответствующее впечатление. Они не просто отпускаются, а со значением.

— Скажи, а Анна, она вообще кто? Ева говорила, что племянница. Но я так и не понял до конца их взаимоотношения.

— Племянница. Пац из знатного, но сильно обедневшего рода. У нее и нет ничего, считай. Хотя… — Сапега подкрутил ус. — Тут как посмотреть и кому сколько занести.

Я нахмурился.

— Ты это о чем?

— У нас в Речи Посполитой закон весьма вольно трактуется. Эта юная, невинная шляхтянка, в теории может претендовать на некоторые земли и Гонсевских и Пацев. Точно не знаю на какие, бумаги надо поднимать. Но…– Он усмехнулся. — За ее спиной стоит сама Ева, и девушке вряд ли что-то светит в этом плане. Выдадут замуж за какого-то худородного шляхтича, тот и рад будет услужить. Нарожает деточек и будет влачить… — Он кашлянул. — И будут они жить припеваючи в шалаше. Ведь с милым в нем и рай.

— То есть получается, что у вас кто силен, тот и прав. В суде, в правах на землю?

— Не всегда, конечно. Но по большему счету… — Он усмехнулся. — Авторитет тех, кто стоит за спорщиками, играет весьма важную роль. Так что… Ты, государь московский, хоть и мудр, но здесь просчитался. Еве до Анны дела нет. Она была готова и мне ее отдать и кому угодно, если бы он помог решить вопрос с ее сыном. Только… — Он вздохнул. — Не могу я так. Жалко… Жалко девчушку. Она же жизни не знает еще. Да и пела. Ох, хорошо пела. А глаза… У меня же тоже дети есть, господарь московский и… И честь шляхтича.