– Руки!.. – негромко приказал Филип.

Застигнутый врасплох охранник повиновался.

– Вздумаешь сопротивляться или поднять тревогу – и я тебя убью! – с угрозой прохрипел молодой человек. – Руки назад… да, вот так.

С проворством и сноровкой, приобретенными под руководством сержанта Моди, Филип связал запястья охранника обрывком ремня, которым сам еще недавно был привязан к гробу, и заткнул парню рот тряпкой, которая служила кляпом ему самому. Еще раньше он заметил, что ключ от двери охранник держит в кармане шубы. Завладев ключом, Филип усадил пленника на снег за углом сарая, связал ему ноги, а потом отпер замок.

Внутри горел свет. Едва переступив порог, Филип увидел обращенные к нему бледные лица мужчины и женщины. Торп полулежал на койке, жена его, похоже, едва успела выпрямиться: одна ее рука все еще обнимала плечи мужа, другая с нежностью касалась его щеки. Прекрасные глаза молодой женщины смотрели на Филипа с вызовом.

Молодой человек шагнул вперед, снял шапку и улыбнулся.

С негромким криком миссис Торп вскочила на ноги.

– Тсс! Тише!.. – Филип поднес палец к губам, потом жестом показал на входную дверь.

Торп тоже поднялся. Филип шагнул к нему и молча протянул руку. Арестант, похоже, еще ничего не понял, но машинально ответил на рукопожатие. Несколько мгновений мужчины, один из которых улыбался, а другой никак не мог прийти в себя от изумления, стояли посреди камеры. Потом Филип услышал позади сдавленное рыдание и обернулся. Стоя в желтом свете лампы, женщина протягивала к нему – к ним обоим – дрожащие руки, и Филип невольно подумал о том, что еще никогда, даже на озере Бейн, не видел никого красивее миссис Торп. В ее взгляде он прочел такую бесконечную благодарность, что невольно смутился и, сделав вид, будто ничего особенного не происходит, шагнул к шаткому столику, на котором лежали перо, чернильница и стопка скверной бумаги.

– Возможно, ваша жена еще не рассказала вам всего, Торп, – проговорил Филип. – Она обязательно расскажет, но чуть позже. А сейчас слушайте меня и не перебивайте.

Достав из кармана скрытого под паркой мундира небольшой блокнот, он заглянул в него, чтобы освежить в памяти адрес, потом подсел к столу, придвинул к себе бумагу и начал писать. Одновременно он говорил, обращаясь к Торпам:

– Мое имя – Филип Стил, и я служу в Северо-западной конной полиции. Мой отец, Филип Эгберт Стил, живет в Чикаго. Он банкир, очень богатый, его состояние оценивается примерно в десять миллионов. Вы отправитесь к нему с максимальной скоростью, какую только способны развить собачья упряжка и пассажирский поезд, и передадите это письмо. В нем я представил вас отцу как мистера Джонсона и прошу, если только он все еще меня любит, помочь вам встать на ноги и обеспечить комфортное существование самой благородной и преданной маленькой леди, какую я когда-либо встречал. Вы меня понимаете, Торп?

Филип поднял голову. Миссис Торп подошла к мужу, который обнял ее обеими руками. В этом положении оба застыли, напомнив молодому человеку другую пару в финале драмы, свидетелем которой он стал год назад.

– И еще одно, Торп, – сказал Филип, с усилием взяв себя в руки. – Там, дома, я очень богатый человек. Здесь я всего лишь рядовой Стил из Северо-западной королевской конной полиции, но… вот тут у меня немного наличных и чек на тысячу долларов. Вы должны их взять. Когда-нибудь, если захотите, можете вернуть мне долг. Ну а теперь одевайтесь, да побыстрее! Полагаю, ваши друзья, которые доставили меня сюда из Ле-Па, ждут где-то поблизости с нартами наготове. Как уже было сказано, я всего лишь рядовой конной полиции, поэтому мой долг – отправиться за вами в погоню, но это будет только завтра. И если вы не станете мешкать, я вряд ли сумею вас догнать.

С этими словами Филип поднялся, оставив на столе деньги, чек и письмо к отцу. Миссис Торп неуверенно шагнула к нему, муж последовал за ней. Оба двигались словно оглушенные, и Филип снова поторопил их. Миссис Торп замерла на мгновение, потом опять протянула к Стилу дрожащие руки, и на ее прекрасном лице появилось выражение, какое – Филип знал это твердо – ему вряд ли удастся когда-нибудь забыть.

Через мгновение он распахнул дверь и исчез.

Из-за спины связанного сторожа Филип смотрел, как Торп и его жена выбрались из дверей тюрьмы и растворились в темноте. Тогда, предварительно убедившись, что его никто не видит, он втащил сторожа в сарай, запер дверь и, оставив ключ в замке, вернулся в жилище Ходжеса, чтобы сменить его верхнюю одежду на свою. Стоило Филипу оказаться один на один с трупом начальника строительства, как он начал понимать, что́ натворил. Он не только нарушил свой служебный долг, но и стал соучастником преступления. Филип, однако, не испытывал по этому поводу ни страха, ни сожаления. Прикрутив лампу, так что она почти не давала света, он сел за стол Ходжеса, хладнокровно набил трубку и начал не спеша, во всех подробностях восстанавливать ход событий. В одном Филип был убежден: он не нарушил приказа Макгрегора, ибо следовал голосу своей совести. Ходжес получил то, что заслуживал, а сам Стил спас двух человек – мужчину и женщину. Смущало его только то обстоятельство, что, отдавая ему инструкции, Макгрегор не подумал, что дело может кончиться убийством. И теперь с точки зрения закона он, Филип Стил, был виновен в том, что помог бежать людям, которым, случись им быть пойманными, грозило весьма суровое наказание. Но Торпов не поймают, сказал себе Филип, мрачно улыбнувшись в полутьме. Больше того, никто в Уэкаско не сможет объяснить, что же произошло этой ночью на самом деле.

Он был уверен, что тюремный сторож вряд ли его опознает. Скорее всего, будет утверждать, что Торпов освободил кто-то из их друзей. Что касалось Макгрегора, то… Подумав о начальнике, Филип усмехнулся. В кармане у него лежали два письма со странными приказами, скрепленными собственноручной подписью инспектора, которые могли послужить неопровержимыми уликами против него. Стоит только их кому-нибудь показать, и Макгрегору конец: его ждет отставка, а может, и что похуже. В любом случае, решил Филип, ему самому ничто не грозит, так что он вполне может рассказать инспектору о случившемся в доме Ходжеса.

Еще некоторое время Филип, не выпуская из зубов трубки, сидел в темной комнате наедине с мертвым телом, но думал не столько о Ходжесе, сколько о черепе Дженнета, о Баке Номе и о красивой замужней женщине, которая осталась в фактории на озере Бейн. Если бы только миссис Беккер могла знать, чтó здесь произошло! И если бы Бак Ном, наверное скрывающийся теперь в глуши где-то на севере, мог видеть мистера Ходжеса, который холодел на полу собственного жилища!.. Для одной это послужило бы еще более суровым наказанием, для другого – новым предупреждением.

Филип, впрочем, не стал долго задерживаться на этой мысли. Стоило ему вспомнить о жене полковника, о том, как она флиртовала с Номом, и перед ним снова, как живое, встало ее исполненное красоты и нежности лицо, каким он впервые увидел его у лагерного костра и пленился навсегда. И в который уже раз Филип подумал, что просто не может поверить, будто такая женщина способна хотя бы на час забыть о своей чести, о репутации верной, любящей жены. Что, если он ошибся? Что, если был ослеплен собственным чувством и отравлен ревностью? А если бы она улыбалась не Ному, а ему, если бы ее щеки вспыхивали прелестным румянцем от его слов, смог бы он вынести ей столь же суровый приговор?

И ответом на этот вопрос перед мысленным взором молодого человека возникло напряженное, побледневшее лицо полковника. У нее есть муж, подумал Филип и хрипло рассмеялся. У нее есть муж, а значит, довольно терзать себя мыслями о том, чего все равно никогда не случится.

В доме Ходжеса Филип оставался еще несколько часов и, только когда за окнами забрезжил серый зимний рассвет, выбрался наружу и скрылся в лесу. Выждав еще немного, он вернулся в лагерь и, завтракая в общей обеденной зале, обмолвился одному-двум случайным собеседникам, что провел ночь в Ле-Па. О том, что Ходжес убит, арестант и его жена исчезли, а охранник тюрьмы подвергся нападению неопознанных лиц, стало известно лишь час спустя, и Филип поспешил взять расследование в свои руки. Спрятав подальше профессиональную гордость, он с уверенным видом заявил, что Торпы, несомненно, направились на север, рассчитывая затеряться на бескрайних и безлюдных просторах. Вскоре после обеда Филип двинулся в погоню за беглецами.