– Надеюсь, хотя бы кровать для нее найдется?

– Только топчан, жесткий как камень.

– А как с провизией?

– Очень, очень плохо! – простонал агент. – Осенью эти сукины дети, трапперы, скупили все продовольствие. На складах почти ничего не осталось – только бобы, мука, сахар, сухофрукты и мясо карибу, от одного запаха которого меня наизнанку выворачивает. Да я отдал бы месячное жалованье за фунт свинины! А теперь взгляни на это письмо… Если его писала не леди из высшего общества, можешь разрезать меня на куски. И я готов биться об заклад: полковничиха написала его для своего муженька.

Из внутреннего кармана Брид извлек белый квадратный конверт со сломанной сургучной печатью и, достав оттуда сложенный листок кремовой бумаги, протянул Филипу. Молодой человек взял листок в руки и вздрогнул от внезапного предчувствия. Он еще не успел прочесть первую строчку, но уже почувствовал исходящий от бумаги знакомый аромат. И дело было не только в запахе. Письмо, которое он сжег неделю назад, было написано на точно такой же бумаге, написано таким же изящным, красивым почерком. Филип даже не пытался сдержать сорвавшееся с его губ удивленное восклицание. Когда же он поднял глаза, то увидел, что Брид пристально на него смотрит.

– Чертовски странное совпадение, дружище, – промолвил Филип, кое-как взяв себя в руки. – Я почти готов поклясться, что мне знаком этот почерк, но это, разумеется, невозможно. И все-таки это очень, очень странно. Ты не против, если я оставлю письмо у себя… хотя бы до вечера? Я возьму его к себе на квартиру и сравню с…

– Можешь вообще его не возвращать, – перебил агент. – Надеюсь, за ужином ты расскажешь, чтó тебе удалось выяснить. Кстати, мы здесь ужинаем ровно в пять. Ну а если вдруг выяснится, что ты знаком с полковником и его супругой, это будет просто редкостной удачей.

Десять минут спустя Филип был уже в небольшой хижине, где он и Ном жили, когда оказывались на озере Бейн. Индеец Джек развел в жестяной печурке сильный огонь; и, когда Филип отворил дверцу топки, на стенах домика, разгоняя сумрак раннего зимнего вечера, заплясали отблески пламени. Придвинув стул поближе к свету, Филип снова развернул письмо. Он внимательно рассматривал строку за строкой, слово за словом, чувствуя, как с каждой секундой в нем нарастает странное умственное возбуждение, объяснить природу которого он был не в силах. Как гласило письмо, полковник Беккер и его супруга прибыли в Черчилл на борту английского парохода чуть больше месяца назад. Между тем Филип хорошо помнил, что на послании, которое он сжег, стояла дата полуторамесячной давности, следовательно, когда оно было написано, полковник и его жена либо все еще находились в Лондоне или в Ливерпуле, либо уже плыли через Атлантику. Какими бы похожими ни выглядели два письма, их не мог написать один и тот же человек – это было совершенно невероятно.

Довольно долго Филип сидел, откинувшись на спинку стула, и, прикрыв глаза, впитывал в себя приятный жар печи. В грезах, навеянных благодатным теплом, ему снова явился хорошо знакомый образ. Филип бессознательно боролся с ним, как делал уже десятки раз с тех самых пор, когда получил первое письмо, но, как и в прошлые разы, все его усилия оказались тщетными. Он снова видел ее перед собой, точно наяву, видел такой, какой она была на балу у Хокинсов: глаза и губы улыбаются, свет бесчисленных свечей играет на червонном золоте чуть волнистых волос.

С усилием очнувшись от воспоминаний, Филип взглянул на часы. Стрелки показывали без четверти пять. Он наклонился, чтобы прикрыть дверцу печи, и вдруг замер, вытянув руку вперед. На его колене, блестя в свете пламени, словно золотая нить, лежал женский волос. Зажав его двумя пальцами и держа волос перед собой, так чтобы на него падал свет огня из печи, Филип осторожно поднялся. Рука его дрожала, дыхание сделалось частым. Волос, несомненно, выпал из письма – или из конверта – и был удивительно похож на ее волосы.

Со стороны фактории послышался низкий звук лосиного манка – это Брид звал его на ужин. Прежде чем выйти из хижины, Филип намотал шелковистый волос на палец, а потом аккуратно спрятал среди бумаг и фотографий, которые носил в кожаном бумажнике. Когда он наконец присоединился к агенту в столовой, на лице его рдел яркий румянец. После памятного бала у Хокинсов, когда, почти готовый сдаться, он склонился к ней и почувствовал легчайшее прикосновение ее прекрасных рук, ощутил тепло дыхания и мягкость ее волос на своих губах, мысль об этой женщине еще ни разу не взволновала его так сильно, как сейчас. Филип был даже рад, что Брид слишком озабочен собственными проблемами, чтобы заметить на лице гостя какие-то чувства или хотя бы спросить, удалось ли тому что-то выяснить из письма.

– Говорю тебе, Стил, для меня все это может кончиться крупными неприятностями, – мрачно сказал агент. – В настоящий момент фактория на озере Бейн представляет собой самый маленький, самый ветхий и самый убыточный торговый пост между Гудзоном и Атабаской. Нам выпало два неудачных сезона подряд. Естественно, что все пошло кувырком. Полковник Беккер – большая шишка в компании, я в этом не сомневаюсь. Десять против одного: он решит, что это я во всем виноват и меня нужно заменить кем-то получше.

– Ерунда! – воскликнул Филип, глядя на Брида в упор, и щеки молодого человека покраснели еще больше. – Вот какое у меня предложение: давай я отправлюсь к ним навстречу? – спросил он. – Что-то вроде комитета по торжественной встрече из одного человека… И прежде чем они сюда доберутся, я постараюсь, эдак ненавязчиво, внушить полковнику, что в последние два года фактории Бейн не везло и…

Услышав эти слова, Брид буквально просиял:

– Ты мог бы меня очень выручить, Стил! Скажи, ты действительно готов это сделать – встретить полковника и его жену?

– Готов, и даже с удовольствием.

Филип почувствовал, что у него все сильнее горит лицо, и ниже склонился над тарелкой.

– Ты уверен, что полковник и его жена – пожилые люди? – спросил он.

– Так пишет Маквей из Форт-Черчилла. Он говорит, что полковник – человек в годах.

– А его жена?

– Не знаю, как насчет возраста, но она точно не подарок, – несколько неуважительно заметил Брид. – Если бы полковник приехал один, все обстояло бы не так скверно, но его старуха… Пф!.. Если он чего-то вдруг не заметит, так она ему обязательно подскажет – в этом можно не сомневаться.

Филип подумал о своей матери, которая весь окружающий мир рассматривала через лорнет с увеличивающими стеклами, и невесело усмехнулся.

– Я отправлюсь к ним навстречу, – повторил он успокоительным тоном. – Скажи Джеку, пусть к утру приготовит мне все необходимое для путешествия. Я хотел бы выехать сразу после завтрака.

Когда ужин закончился, Филип испытал облегчение и поспешил вернуться в хижину. Дымя зажатой в зубах трубкой, он с чувством какой-то непонятной вины извлек из бумажника золотой волос и снова поднес к свету пламени, отчего тот засверкал, словно настоящее золото.

– Ты спятил, Филип Стил, – сказал себе молодой человек. – Идиот высшей пробы – вот кто ты такой! Какого черта ты вообразил, будто жена полковника Беккера может иметь к тебе какое-то отношение? Пусть даже у нее золотые волосы и она пишет свои письма на кремовой бумаге, надушенной гиацинтом. Да будь оно все проклято… вот! – Он разжал пальцы, и поток воздуха тут же унес невесомый волос куда-то в темный угол хижины.

В постель Филип отправился далеко за полночь, а проснулся, когда снаружи только-только занимался серый, холодный рассвет. Легкий завтрак – и вот он уже в дороге. Весь день, надев снегоступы, Филип двигался размеренным, экономным шагом по тропе компании, ведущей от поста к заливу. За два часа до наступления темноты он поставил легкую палатку, нарубил лапника для постели и, срубив сухую ель, разжег костер у подножия высокой скалы, высившейся напротив его убежища. Было еще светло, когда, завернувшись в одеяло, он прилег на постель из еловых веток, вытянув ноги навстречу отражавшейся от скалы волне тепла. Самый воздух казался каким-то слишком неподвижным, и это ощущение все усиливалось по мере того, как за кругом света, отбрасываемого костром, сгущалась ночь. Темнота обступала крошечный лагерь со всех сторон. В чернильном мраке зимней ночи зрение было бессильно, и Филип непроизвольно начал томиться одиночеством. Для него это ощущение было внове, и, не сдержав дрожи, он сел на постели, обратившись лицом к костру. Когда-то он полюбил Север именно за это – за безграничный покой и всеобъемлющее безмолвие пустынных пространств, и до сегодняшнего вечера его любовь оставалась неизменной. Но сейчас в абсолютной тишине ночи было нечто гнетущее, такое, что заставляло его напрягать зрение, чтобы разглядеть хоть что-то за зыблющимся на снегу кругом света от костра. Его напряженный слух старался уловить звуки, которых не было и не могло быть. Филип знал, что это просто тоска по обществу, но не обществу Брида и товарищей, с которыми он не раз преследовал оказавшихся вне закона преступников, а тех мужчин и женщин, которых когда-то – столетия назад, как ему казалось, – он знал и среди которых пользовался некоторым авторитетом. А еще он чувствовал, что, пока сидит здесь, сжимая кулаки и таращась во тьму, душа его продолжает тянуться к женщине, чьи глаза, губы и золотые, как солнце, волосы упрямо вставали перед его мысленным взором после многих месяцев забвения, к женщине, чья манящая улыбка мерещилась ему сейчас среди прыгающих языков пламени, продолжая соблазнять, искушать, звать даже через расстояние в тысячу миль. И если он уступит, поддастся…