На самом деле он отъехал от Уэкаско всего лишь на десяток миль к северу, после чего повернул почти под прямым углом на запад и, преодолев еще миль пятнадцать, взял курс на юг. Прошло три дня, прежде чем Филип появился в Ле-Па. Там он узнал, что Торпа и его жену никто не видел и даже не слышал о них.
Двумя днями позже молодой человек уже входил в кабинет Макгрегора. Едва увидев Филипа, инспектор вскочил из-за стола и буквально бросился к нему навстречу.
– Вы поймали их, Стил?! – воскликнул он. – Несомненно, она… Я хотел сказать: если это они убили Ходжеса, то их необходимо как можно скорее задержать.
Вместо ответа Филип протянул ему смятое письмо.
– Я получил ваши последние инструкции, сэр, – сказал он негромко. – И выполнил их в точности.
Макгрегор пробежал глазами текст и сделался белым, как бумага, которую держал в руках.
– Боже мой! – ахнул он.
Шатаясь, он вернулся к креслу и рухнул в него, закрыв лицо руками. Плечи его несколько раз вздрогнули. Казалось, инспектор плачет, как мальчишка, но Филип не слышал ни звука. Прошло довольно много времени, прежде чем Макгрегор поднял взгляд, и тогда Филип, наклонившись к самому его уху, рассказал обо всем, что произошло в Уэкаско, в доме начальника строительства, и чему он стал свидетелем. Умолчал лишь о том, как застал врасплох охранника и выпустил из тюрьмы Торпа и его жену.
Когда он закончил, Макгрегор протяжно вздохнул. Сжав обеими руками ладонь молодого человека, инспектор сказал:
– Я любил ее, Филип, любил с тех самых пор, когда она была еще девчонкой, а я – рослым и крепким девятнадцатилетним парнем, ее товарищем по играм. Она единственная женщина, которую я любил. Увы, я был намного старше, почти годился ей в отцы. Нам с самого начала не суждено было быть вместе, но… как говорят, сердцу не прикажешь. И когда на днях она пришла просить меня о помощи, я едва не поддался… Именно поэтому я выбрал тебя. Выбрал и дал все необходимые инструкции.
Голос его прервался, словно он подавил рыдание.
– Но в конце концов вы все-таки поддались, – заметил Филип.
Несколько секунд инспектор молча смотрел на него, потом произнес:
– Это случилось десять лет назад, в ее семнадцатый день рождения. Я подарил ей небольшой, отделанный серебром альбом для автографов. На первой странице я написал слова, которые сегодня спасли ее мужа… и ее саму. Теперь ты понимаешь, Филип?.. Я был ее последним шансом, последним козырем, и она блестяще разыграла свою партию. – Он слабо улыбнулся, потом добавил, обращаясь скорее к самому себе, чем к Филипу: – Благослови ее Боже!..
Макгрегор снова склонил свою крупную рыжеватую голову, но почти сразу поднял ее и положил руку на плечо молодого человека.
– Благослови ее Боже! – эхом отозвался Филип.
Некоторое время оба молчали, потом молодой человек проговорил:
– Вы не одиноки в своей беде, инспектор. Я… Вы спрашивали меня, могу ли я устоять перед женскими чарами… Да, могу, но только потому, что моя душа и сердце до краев полны женщиной, которая бесконечно прекрасна и которая мне не принадлежит – и никогда не будет принадлежать. Я обречен любить ее до конца моих дней, но никогда не смогу признаться ей в своих чувствах. Вот почему другие женщины значат для меня очень мало. Тем не менее я говорю: благослови Боже отважную и благородную душу миссис Торп! Благослови Бог и вас, Макгрегор, и… и я никогда не стану расспрашивать вас, куда она отправилась.
Макгрегор нашел его руку и крепко пожал. Ни тот ни другой больше ничего не сказали, но обоим без слов было ясно, что отныне их связывает клятва верности, которую каждый принес в своем сердце маленькой миссис Торп.
Несколько позднее Филип вернулся к себе в казарму, чтобы отправить на адрес отца письмо для передачи мужчине и женщине, которым помог бежать на юг. На это у него ушло довольно много времени; был уже почти вечер, ранний зимний вечер, когда к нему зашел сержант Моди, который принес почту.
– Тебе письмо, Фил, – объявил сержант, бросив на стол перед ним потрепанный конверт. – Вид у него такой, словно оно побывало на войне.
Когда сержант ушел, Филип взял конверт в руки и удивленно присвистнул, выронив перо. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять: письмо действительно проделало большой путь. Оно было помятым и грязным, углы конверта обтрепались. На обратной стороне конверта он прочел надпись чернилами: «Фактория „Озеро Бейн“». Дрожащими от волнения пальцами Филип вскрыл конверт и, достав письмо, впился в него глазами. Дыхание его участилось, с губ то и дело срывался нечленораздельный вскрик, лицо побледнело. Он прочел еще несколько строк, и бледность на его скулах уступила место легкому румянцу, выдававшему глубокое волнение. Молодой человек еще не дошел до конца, а взгляд его уже затуманился, сердце в груди застучало вдвое чаще обычного. Вот о чем говорилось в письме:
Дорогой мистер Филип Стил!
Сегодня мы получили Ваше письмо и череп. Я благодарю Бога, который привел меня в комнату Изабель как раз вовремя, ибо боюсь даже предположить, чтó могло бы случиться. Боюсь, дорогой Филип, что урок, который Вы преподали и мне, и Изабель, был чересчур суровым. Впрочем, если кто-то из нас и заслуживает наказания, так это я. В тот вечер, когда мы ужинали в доме агента, Изабель, как Вы помните, была вынуждена уйти к себе в комнату. Я сопровождал ее, чтобы как следует о ней позаботиться, но она настояла на том, что я должен как можно скорее все Вам объяснить. Увы, когда я вернулся в гостиную, Вас там уже не было. Я ждал, потом пошел к хижине, в которой Вы остановились, но не застал Вас там – Вы знаете почему.
Дело вот в чем, Филип. Изабель мне не жена, а дочь.
Да, миссис Беккер действительно собиралась ехать со мной на озеро Бейн. Мы написали об этом агенту из Черчилла, но потом наши планы изменилась. Моя жена вернулась в Лондон на том же пароходе, на котором мы прибыли в Новый Свет, а Изабель отправилась со мной. По дороге она предложила подшутить над агентом и другими местными жителями и притвориться, будто мы… ну, Вы догадались. К сожалению, шутка вышла не слишком удачной. Когда Изабель встретилась с Вами и с Баком Номом, ее затея едва не обернулась трагедией. Те четверть часа перед трапезой, что мы сидели у камина (еще до того, как Вы к нам присоединились), Изабель использовала, чтобы испытать Нома, и после шепнула мне, что он негодяй, каких мало и что она намерена проучить его еще до конца вечера. Ей понадобилось очень мало времени, чтобы понять: в лице Нома она столкнулась с подлым мерзавцем, не имеющим ни малейших представлений о нравственности, – и с одним из самых благородных молодых людей в Вашем лице. К сожалению, окончательно моя дочь убедилась в своих выводах, только когда увидела, как сильно подействовал на Вас тот небольшой спектакль, который она разыгрывала перед Номом.
Дальнейшее Вы знаете. Охваченная ужасом и стыдом, Изабель была вынуждена покинуть гостиную. Как я уже писал выше, она просила меня рассказать Вам обо всем, поэтому, когда, несколько позднее, я сообщил ей, что не смог Вас найти, Изабель очень расстроилась. Всю ночь она проплакала, и я ничем не мог ее утешить. Я пишу Вам об этом только потому, что дочь для меня – один из двух самых дорогих мне людей. Изабель – мое главное сокровище, она самая нежная и чистая девушка из всех, какие только осеняли мир своим присутствием. Не могу описать Вам, как глубоко и сильно подействовали на нее Ваша посылка и Ваше письмо. Простите нас, Филип. Простите меня. Надеюсь, настанет день, когда мы снова встретимся и это недоразумение окончательно разрешится.
Искренне Ваш,
полковник Сильвестр Беккер
Словно во сне, Филип снова взял в руки разорванный конверт. Какой-то небольшой предмет выпал оттуда на стол, и молодой человек поспешно схватил его. Это был крошечный букет синих фиалок, высушенных, по всей видимости, между страницами книги. Когда Филип поднес его к глазам, он ощутил аромат, совсем слабый, но все же достаточно отчетливый, и увидел, что сухие стебли связаны тонким золотым волоском.
