Спрятав письмо поглубже в карман, Филип заспешил дальше. Огни небольшого поселка блестели всё ярче, из китайской кофейни на берегу замерзшей реки доносились визгливые звуки аккордеона. Где-то выла собака, то ли избитая хозяином, то ли пострадавшая в драке с другими псами. На улице огней было больше всего, они казались красноватыми на фоне черного леса, пьяный метис громко пел какую-то удалую песню на смеси кри и французского. Прислушавшись, Филип разобрал, что это была песнь охотников на карибу. Потом откуда-то издалека донесся резкий щелчок кнута, следом – лай канадских лаек, и вскоре нарты, запряженные шестеркой собак, пронеслись так близко, что Филип вынужден был отскочить в сторону. Таков был Ле-Па, преддверие диких земель. За ним, на другом берегу замерзшей реки, которая, заснеженная и тихая, лежала в темноте перед ним, начиналась бесконечная страна романтики и тайн, которую он так любил, край глубоких снегов и немногословных, закаленных трудностями и морозом мужчин, где правил один-единственный закон – закон выживания сильнейших. Впрочем, в этих краях большинство людей старались руководствоваться евангельским принципом «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой», и, как правило, этого хватало, чтобы уцелеть. Никогда сердце Филипа Стила не билось так легко и радостно, как сейчас, когда, оставив далеко позади все свое богатство и прежний круг, он стоял на пороге огромного северного Неведомого.
Поскольку обед поездной бригады Филип проспал, сейчас он чувствовал волчий голод. Не мешкая больше, молодой человек вошел в гостиницу и сел в самом теплом углу темноватой, с низким потолком обеденной залы «Малого Саскачевана». До обычного времени подачи блюд оставалось еще минут пятнадцать, однако не успел он опуститься на стул, как в зал вошел кто-то еще. Оторвав взгляд от писем, которые он разложил на столе перед собой, Филип поднял голову и увидел закутанную в меха женщину. Заметив молодого человека, она резко свернула и села за соседний столик спиной к нему, так что он лишь изредка наблюдал ее профиль.
Этого, впрочем, было достаточно, чтобы Филип понял: женщина молода и хороша собой. На голове у нее была шапка из серебристого меха рыси, из-под которой виднелись блестящие каштановые волосы, при каждом движении сверкавшие в свете ламп полированной медью. Собранные сзади в кокетливый низкий пучок, волосы казались такими густыми и мягкими, что Филипу захотелось к ним прикоснуться. Время от времени взгляду его открывались нежная розовая щека и прелестный подбородок, лишь отчасти скрытые воротником из того же дорогого меха.
Принесли заказ, но, несмотря на голод, Филип жевал почти механически, не чувствуя вкуса. Его разум бился над загадкой, которую молодой человек никак не мог разрешить. Лишь изредка он отрывался от своих мыслей, чтобы бросить взгляд на женщину за соседним столом. Довольно скоро Филип убедился, что и она исподтишка поглядывает на него, но успевает каждый раз отвернуться, чтобы он не успел перехватить ее взгляд. Неравнодушный к женской красоте, Стил все чаще устремлял свой взор на шелковистые, сверкающие здоровьем и молодостью медно-красные локоны незнакомки.
Филип почти закончил есть, когда движение за соседним столом привлекло его внимание. Он поднял голову и почувствовал, как сердце в груди пропустило удар. Женщина встала из-за стола и стояла, повернувшись к нему лицом. На мгновение их глаза встретились. По лицу незнакомки скользнуло странное выражение, словно она хотела что-то ему сказать, и тут он ее узнал.
Это была миссис Торп, женщина с фотографии Макгрегора. Да, сейчас она выглядела старше, но и красивее. Очертания лица и темные глаза остались теми же, что и на снимке в кабинете инспектора, но сейчас вместо беззаботной детской радости они излучали бесконечную печаль. Еще мгновение – и Филип успел бы воспользоваться тем, что она замешкалась, сумел бы найти слова, которые открыли бы ему тайну горестно дрожащих губ, но, прежде чем он открыл рот, женщина повернулась и стремительно двинулась к выходу. Лишь у двери, прежде чем исчезнуть, она снова обернулась к нему, и он прочел на ее лице доверчивую мольбу, словно она знала, зачем он сюда приехал, и безмолвно просила о милосердии.
Резко отодвинувшись от стола, Филип вскочил, сорвал с вешалки шапку и, наклонившись, чтобы не разбить голову о низкую притолоку, поспешил за миссис Торп. Она не успела отойти слишком далеко, и он мгновенно составил в уме план. Он догонит ее, назовет себя, и тогда, быть может, ему удастся разобраться в противоречивых инструкциях Макгрегора.
Миссис Торп быстро шла по главной улице поселка, и Филип бросился следом. Он уже догонял ее, когда женщина вдруг свернула на протоптанную в снегу тропу, которая вела куда-то к реке. Впереди не видно было ни зги – только мутноватые звезды перемигивались в морозном ночном небе, да темнел вдали девственный лес.
Кровь быстрее побежала по жилам молодого человека. Филип уже догадался: миссис Торп знала, что он пойдет следом, чувствовала, что он уже близко, – потому-то и свернула на глухую тропу, где никто их не увидит. Теперь ему оставалось только догнать ее и задать свои вопросы, но Филип не спешил сократить разделявшее их расстояние. Напротив, он пошел медленнее и даже стал что-то насвистывать себе под нос. Он был абсолютно уверен, что рано или поздно женщина остановится и дождется его. Вот как раз подходящее место, подумал Филип, завидев впереди группу молодых елей. И действительно, женщина свернула к ним и почти сразу растворилась в густой тени между стволами и ветками.
Филип пошел быстрее. Еще десять-двенадцать шагов – и он тоже оказался в густом мраке под елями. Впереди раздавался негромкий хруст снега под легкими шагами женщины. Он двинулся было на звук, но тут же снег захрустел и у него за спиной, послышались шорох потревоженных ветвей и тяжелое, хриплое дыхание, которое, вне всякого сомнения, принадлежало мужчине. Рука Филипа метнулась к кобуре, но чьи-то сильные руки обхватили его сзади, кто-то еще прыгнул на него сбоку, и общими усилиями эти двое повалили его на снег. Нападавшие стиснули локти Филипа, заводя их за спину, и заткнули ему рот тряпкой. Крепкая, грубая веревка оплела запястья и лодыжки, и он, беспомощный, распростерся у ног неизвестных.
Борьба была короткой и совершенно бесшумной. Нападавшие не издали ни звука и тогда, когда, подняв Филипа, поволокли его вслед за женщиной. Буквально в сотне шагов за елями молодой человек разглядел темный силуэт старой хижины с провалившейся крышей. Его втащили туда и положили на какой-то предмет, напоминающий сундук. Потом вспыхнул свет.
Филипу пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем глаза освоились со светом и он сумел разглядеть своих противников. Один – тот, что напал сзади, – хотя и был в годах, выглядел настоящим гигантом. Длинные, желтоватые, с проседью волосы рассыпались по его мощным плечам, давно не стриженная косматая седая борода падала на широкую грудь. Второй казался почти мальчишкой, но в его поджаром теле и быстрых движениях угадывались проворство и сила лесного жителя. Несколько слов, произнесенных им вполголоса, подсказали Филипу, что перед ним отец и сын.
Пока Филип пытался придумать какой-нибудь выход из положения, в которое угодил, старик и его сын вытащили из дальнего угла комнаты длинный сосновый ящик. Они как раз опускали его на пол рядом с ларем, на котором лежал Филип, когда дверь хижины отворилась и вошел еще один человек. Пожалуй, никогда прежде Филип не видел столь отталкивающей физиономии, которая стала еще уродливее от глумливой ухмылки. Пришелец оглядел пленника с выражением злорадного триумфа на лице. Он был невысок ростом, полноват, но широкоплеч, а его темные глаза, губы и нос почти терялись между пухлых, чисто выбритых щек. Повернувшись к отцу и сыну, которые так и стояли, склонившись над ящиком, толстяк неожиданно громко хрустнул суставами пальцев и просипел, словно астматик:
– Привет-привет… Отличная работа. – И, произнеся эти четыре слова, он тоже погрузился в молчание.
