– Я просто устала, Кирилл, – я мягко, но решительно высвободила руку. – У меня голова раскалывается. Хочу отдохнуть, полежать немного, хотя бы час.

Про час конечно же я соврала. Уже вечер, через час я буду спать сном младенца, чтобы утром уже уехать отсюда. Кирилл не стал меня удерживать. Только смотрел вслед тяжелым, тоскливым взглядом, пока я не скрылась в гостевой комнате и не закрыла за собой дверь.

Я легла в кровать, даже не переодеваясь, и уставилась в побеленный потолок. Спать не хотелось совершенно. Глаза горели, но слезы не шли. Я прокручивала в голове эти безумные дни снова и снова. Как он остановился на трассе. Как согрел меня в своей машине. Как привез сюда, к бабушке. Как смотрел на меня, когда я вышла в изумрудном платье. Как шептал те самые слова в темноте спальни. Как был нежен и одновременно жаден до моих губ, до моего тела. И эта коробочка…

Она все испортила. Кому она предназначалась? Той, кто ждала его в городе? Новой пассии, с которой он планировал встречать Новый год, но волею судьбы оказался со мной? Зачем тогда были все эти нежности, эти поцелуи, эти признания, если его сердце занято кем-то другим?

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить, что именно говорил Кирилл о своей личной и не личной жизни за этот год. В общем-то, ничего. Шептал, что скучал. Что ему меня так не хватало. Но мужчины часто врут, когда хотят одного. Особенно когда ночь за окном, а рядом женщина, которую они когда-то любили. Или не любили? Я запуталась. Мне казалось, я знаю Кирилла как облупленного. Но сейчас, лежа в темноте, я поняла, что не знаю о нем вообще ничего. Кроме того, что он умеет целоваться и заниматься любовью так, что земля уходит из-под ног. Мне его в этом плане очень не хватало.

Мне так и не удалось уснуть. Где-то за полночь я не выдержала. Тело ныло от напряжения, а в горле пересохло. Я встала и вышла на кухню за водой. И в темноте наткнулась на Кирилла. Он стоял у окна, в одних домашних штанах и босиком на холодном полу. Смотрел на заснеженную улицу, но казалось, что все это время стоял здесь и ждал меня.

– Не спится? – спросил он, обернувшись. Голос его был тихим и хриплым.

– Пить захотелось, – прошептала я, замирая на месте.

Он преодолел расстояние между нами в несколько шагов. Замер напротив меня.

– Не надо, Кирилл, – прошептала я, понимая, что последует дальше. Ведь я не смогу отказать ему. – Пожалуйста, не надо. Прошу тебя.

Кирилл не послушался. Он притянул меня к себе и поцеловал. И я ответила. В последний раз…

Валерия

И я ответила. В последний раз…

Снова поцелуи, снова его жадные руки, срывающие одежду. Я вела себя так, будто это был последний раз в моей жизни. Я сама тянулась к нему, сама снимала с себя одежду, буквально срывала, чтобы скорее ощутить касание наших горячих тел, сама вела его в свою комнату.

В ту ночь я отдавалась ему без остатка, запоминая каждое прикосновение, каждый стон, каждое слово. Я знала, что это конец. В постели я вела себя так, будто это был последний раз в моей жизни. Возможно, так оно и было. Вдруг я не соберу себя по осколкам, вернувшись в город и оставшись одна.

Не знаю, откуда во мне взялись эти силы, эта страсть, эта смесь отчаяния и безысходности. Обычно я была более сдержанной в постели, даже с Кириллом. Но сейчас у меня словно прорвало плотину. Я неистово целовала его, изучая его тело и стараясь запомнить. Запомнить его запах, вкус…

– Ты с ума меня сводишь, Лер-р, – прорычал Кирилл, перехватывая инициативу и укладывая меня на спину.

Но я не дала ему взять надо мной верх. Я обхватила его лицо руками, заставляя смотреть мне в глаза, и прошептала:

– Сегодня я хочу тебя запомнить. Сегодня сверху я.

Он замер, удивленный таким признанием, а потом его глаза потемнели. В ту ночь не было ласковых слов, нежных поцелуев и томных вздохов. Было что-то первобытное, дикое, настоящее и страстное. Я отдавалась ему вся, без остатка. Царапала спину (маленькая месть от меня), кусала губы до крови, чтобы запомнил надолго, ловила его стоны и выдыхала его имя. Слушала свое, как он выдыхал его раз за разом.

Но передышка после первого раза была недолгой. Я хотела запечатлеть его в памяти. Зачем? И сама не знаю. Но мы занимались любовью долго, не торопясь. В перерывах я пила шампанское прямо из горлышка, а он в это время целовал мои груди, мои руки, мои колени. Я принимала его нежность и ласку, едва сдерживая слезы. Я знала, что сегодня мы вместе в последний раз. Это конец. Я уже приняла решение. И от понимания этого каждое его прикосновение, каждый поцелуй, каждое объятие становилось острее и ярче.

– Как же я скучал по тебе, – снова и снова шептал он, входя в меня. – Мне тебя так не хватало, Лер, – падал он рядом и притягивал меня к себе. Я же прятала свое лицо на его груди. Чтобы не расплакаться.

Кирилл уснул только под утро, когда за окном начало сереть небо, бормоча что-то под нос. Я не слушала, просто ждала, когда он крепко уснет. Он лежал на боку, одной рукой обнимая и прижимая меня к себе. Его дыхание потихоньку выравнивалось. Я же лежала рядом и терпеливо ждала, глядя на его спокойное лицо, и считала минуты. Когда его хватка чуть ослабла, а дыхание стало глубоким, я зажмурилась и замерла.

Я высвободилась из его объятий осторожно, забыв как дышать. Каждое движение давалось с трудом. Тело ныло, руки и ноги отказывались слушаться. Сердце ныло, требуя остаться. Одевалась я в темноте и стараясь не шуметь. Затем собирала свои вещи, прислушиваясь к каждому вдоху Кирилла. Он спал глубоким сном. Возле двери я оглянулась на него. Кирилл даже не пошевелился, не почувствовал мой уход.

В коридоре я накинула куртку и уже взявшись за ручку двери, замерла. Сердце бешено колотилось. Вернуться? Попрощаться? Поцеловать в щеку? Сказать что-то важное? Нет. Если я сейчас подойду к нему, если прикоснусь к нему, то не уеду. Ни сегодня, ни завтра.. А оставаться нельзя. Слишком больно. Слишком неправильно и одновременно правильно.

Я вышла на крыльцо, и морозный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Я поступала правильно. На улице почти рассвело. Снег скрипел под ногами, и каждый шаг казался оглушительно громким. Саныч, как и обещал, уже возился под капотом моей машины. Увидев меня, он словно и не удивился. Вытер руки тряпкой и закрыл капот.

– Готова твоя ласточка, – сказал он, не глядя на меня. – Проводка барахлит. Разъем датчика положения коленвала. Не смертельно, но в сервис загони. Я пока на время починил, зажал там, до города доедешь.

Я не понимала, о чем он говорил, но кивнула.

– Спасибо вам, Сан Саныч, – мой голос дрожал, хотя я изо всех сил старалась держать себя в руках. – Передайте, пожалуйста, Александре Юрьевне огромное спасибо за гостеприимство. И что я прошу у нее прощения. За все и за то, что так вышло.

– Чего ж ты сама не передашь? – буркнул дед. – Зайди сама к ней, попрощаешься по-человечески, коли уж так. Небось, не укусит.

– Не могу, – прошептала я. – Просто… не могу. Передайте ей мои слова, пожалуйста.

Саныч ничего не ответил. Только махнул рукой, мол, дело твое, и отошел в сторону, освобождая мне проход к водительской двери. Я села в машину и завела двигатель. Подождала, пока в салоне станет тепло и выехала на очищенную дорогу, не оглядываясь.

Только отъехав на несколько десятков километров и найдя место, где я могла остановиться, чтобы не вызывать вопросов, остановилась. И тут меня прорвало. Я уронила голову на руль и разрыдалась. Рыдала навзрыд, колотя ладонями по рулю и не чувствуя боли, пока не кончились силы. Я плакала по нашей любви, что уже не вернуть, по упущенному времени, по той нежности, которую мы дарили друг другу буквально час назад…

Плакала долго. В себя пришла от разрывающего от звонков телефона. Я вытерла слезы, глубоко вздохнула и снова тронулась в путь. Нужно было доехать до дома и уже там страдать, сколько вздумается. Но прежде я заехала в сервис, оставила машину на диагностику и вызвала такси. Зашла в магазин возле дома, набрала несколько бутылок вина, полуфабрикатов, чтобы не умереть с голоду.