Она смотрит на меня в шоке... или, возможно, в гневе... в течение нескольких долгих секунд, прежде чем наконец находит голос заговорить.

— Боже, какая же она стерва! Мне так жаль, Матвей. Я не могу поверить, что она сделала это с тобой и... Господи... твоя бедная мать. Я даже представить не могу, что она чувствовала, узнав о том, что ей пришлось всё это тебе рассказать. А ты... вы с тем другом вообще разговаривали с тех пор?

Я пожимаю плечами.

— Ну, меня постоянно отправляли в командировки на Кавказ, и меня всегда старались отправить именно на праздники, так что в первый раз, когда я увидел их после всего этого, был мой первый год после увольнения, когда я поехал к матери на Новый год. Их дом находится рядом. И… Они всё ещё вместе, у них маленькая девочка, но мы не сказали друг другу больше двух слов за всё это время.

— Думаю, мне повезло, что моя семья по материнской линии не собирается на семейные праздники. Я действительно с нетерпением жду того, чтобы просто побыть здесь и отпраздновать всё с моим отцом.

Ника ложится на песок, так что мы оба останавливаемся, и как только я вижу, что она закрывает лицо руками, заглушая всхлип, я протягиваю к ней руки.

Это кажется инстинктивным: я обнимаю её, стараясь утешить как можно лучше. Я никогда не умел быть нежным и дарить утешение, но ради неё я постараюсь.

У меня такое чувство, что этот урод, её бывший муж, никогда не предлагал ей ни капли сочувствия, вероятно, потому что ему было слишком неудобно признавать её чувства.

— Боже, как это неловко! Мне так жаль, Матвей! Я не могу поверить, что я снова разваливаюсь вот так. — Она отступает назад и вытирает слёзы рукавом, выглядя обворожительно смущённой.

— Эй, не извиняйся. У тебя есть право быть расстроенной. Я знаю, что ты старалась быть сильной и держать всё в себе ради мальчиков, но тебе не обязательно делать это со мной.

Она издаёт последний содрогающийся вздох и заставляет себя улыбнуться, хотя эта улыбка даже близко не касается её глаз.

— Даже если это так, он не заслуживает ни одной моей слезинки.

Боже, как она может быть такой сильной после всего, через что прошла?

Я смотрел на неё и снова убеждался: самая большая сила часто скрывается под самой хрупкой внешностью. У неё нет выбора — быть слабой, потому что на её плечах двое парней. Но я хочу, чтобы она поняла: ей не обязательно быть сильной всё время. Со мной можно быть уязвимой. Со мной безопасно.

Я думаю, наличие двоих детей не оставляет ей выбора, но всё равно... это просто невероятно.

— Нет, он не заслуживает, но ты заслуживаешь шанс просто почувствовать те эмоции, через которые ты прошла. Если тебе нужно поплакать, закричать, ударить что-то... тебе должно быть позволено это... Ты так усердно боролась, чтобы быть сильной для своих сыновей, но ты заслуживаешь того, чтобы тебя саму поддержали. — Я делаю паузу, всматриваясь в её лицо. — А теперь я хочу, чтобы ты сказала мне, что ты чувствуешь. Свои настоящие, искренние чувства.

На секунду мне кажется, что я зашёл слишком далеко, и её молчание только убеждает меня в этом, пока я не вижу, как первая слеза падает вниз, прежде чем она позволяет себе отпустить всё.

Глава 9

Я смотрю, как Настя делает глубокий, ровный вдох, а затем... она выпускает всё это наружу дрожащим голосом.

— Я чувствую боль, злость, страх, как будто... как будто я была недостаточно хороша, как будто я недостаточно старалась, как будто я провалила свой брак. Его измена заставляет меня подвергать сомнению каждый миг моих десяти лет брака и два года, которые были до этого. Я чувствую, что должны были быть знаки, что-то, что я упустила... как будто я должна была знать, что он больше не счастлив со мной, что он больше не любит меня. Я либо была слепа, либо просто глупа... Как я не заметила этих перемен? Как я не поняла, что он встречался с женщиной, которая была частью моей семьи с семнадцати лет? Их отношения начались уже тогда, или они были новыми, как он утверждал? Я старалась слишком сильно? Я старалась недостаточно сильно?

Настя падает на колени, тяжесть её признания явно сказывается на ней, так что я опускаюсь на песок перед ней и притягиваю её обратно в свои объятия.

Требуется секунда, чтобы среагировать, но затем её руки жадно обвиваются вокруг меня... и я позволяю ей.

Моё сердце разрывается за неё, зная, что её предали с такой же жестокостью, что и меня. Только дело не только в Насте — их дети тоже оказались в центре этого шторма. Это самое страшное.

Я даже не знаю, сколько времени проходит, пока её всхлипывания не стихают, а хватка на мне не ослабевает, но она не отпускает.

Она доверила мне свою правду, сырую и без прикрас, и теперь... я расскажу ей свою.

— Я, возможно, не знаю всего о твоём браке или о тебе, но я могу сказать тебе несколько вещей наверняка. Это точно была не твоя вина. Если бы он был несчастлив, он мог бы подать на развод или обратиться к психологу. Он сделал свой выбор, и он выбрал обманывать, а не быть честным. У него не было уважения ни к тебе, ни к мальчикам. Он отказался от того, что было стабильно, ради кого-то, кто казался захватывающим, но это возбуждение со временем угаснет. Ты была недостаточно хороша для него — это чушь собачья. Ты потрясающая девушка, Настя. Ты умна, красива и замечательная мать. Немногое, что я знаю о тебе до сих пор, убеждает меня, что такой мужчина, как он, никогда не будет тебя достоин. Твой бывший муж — эгоистичный ублюдок. Настоящий мужчина никогда не причинит вреда женщине, которую любит, он никогда не рискнёт причинить боль своим детям.

Я хотел, чтобы она поверила не просто в мои слова, а в то, что я действительно вижу её боль. И если для этого нужно было разбить свои собственные барьеры и рассказать о Вике, значит, я готов.

Жизнь никогда не была честной, но я хотел быть честным с ней. Потому что если есть шанс построить что-то настоящее, он начинается с правды.

НАСТЯ

Я знаю, что всё, что говорит Матвей, в основном то же самое, что мой папа говорил мне с тех пор, как начался весь этот кошмар, но слышать это от кого-то, кто не обязан любить меня биологически, гораздо тяжелее. Я люблю своего папу, и я не думаю, что он стал бы врать мне, даже чтобы пощадить мои чувства, но слышать всё это от Матвея, слышать твёрдую убеждённость в его голосе — этого было достаточно, чтобы пробить мою броню.

Я не могу поверить, что стою на коленях, посреди пляжа, в объятиях соседа моего отца, пока он говорит мне всё то, что я и не подозревала, что мне нужно было услышать!

Если бы я не чувствовала себя такой чертовски смущённой, я бы, возможно, даже наслаждалась этим моментом.

Но в этом и была вся суть: я переставала быть просто мамой и просто разведённой женщиной. Я снова становилась той, кто может шутить, флиртовать и чувствовать себя живой.

И это было страшно, но одновременно — вдохновляюще. Я поняла, что, возможно, исцеление начинается не тогда, когда ты перестаёшь плакать, а когда ты снова находишь силы смеяться над собой.

— Знаешь, Матвей, если твой бизнес по охране не пойдёт когда-нибудь в гору, ты всегда сможешь стать психологом-самоучкой. Ты даёшь прекрасную эмоциональную поддержку. Десять из десяти, я бы определённо рекомендовала твои услуги.

Он разражается смехом, тем самым полным, грудным смехом, который доносится до меня, пока он всё ещё держит меня, и вибрации от его смеха проходят через меня, делая почти невозможным сдержать смех.

— О, значит, я получу плату за свои услуги? — Я слышу улыбку в его голосе, прежде чем поднимаю на него взгляд, и вижу его с одной приподнятой бровью и изогнутыми в попытке скрыть улыбку губами.

— Это зависит от того, какова твоя цена?

Он наклоняет голову, явно обдумывая ответ, а затем его лицо озаряется улыбкой.

— Ты и мальчики должны поехать со мной на озеро в ближайшее воскресенье. Такая цена вас устроит?

Я не знаю, понимает ли он, как много это для меня значит, — то, что он рассматривает мальчиков, когда обсуждает планы, даже шутя… для меня это много значит.