Я подметил, что мать суетливо сгребла какие-то бумаги по поводу оплаты, но не стал сейчас устраивать допрос. Вернусь к этому позже.

Последняя инстанция в виде доктора Лима, ощущалось скорее как отметка о выполненной не самой приятной работе. Однако я заметил, что доктор Лим явно был рад моей выписке. И даже услужливо посоветовал, что делать дальше:

— Госпожа Чо, в ситуации с вашим сыном рекомендую вам также обратиться к специалисту.

— Доктор Лим, вы можете кого-то посоветовать?

Он задумался, лицо его даже немного скривилось, словно от разочарования.

— В вашей ситуации, — подчёркнуто сказал он. — Самый лучший вариант, и вероятно, единственный, это стать на учёт в вашу районную больницу.

Доктор положил на край стола бумагу, и прежде чем она успела ухватить лист, я поднял его первым. Точнее, здесь было несколько листов, где подробно было описано произошедшее со мной, проведённые процедуры, список анализов, диагноз на текущий момент, а в конце, на последней странице:

«Пациент стабилен, нуждается в поддерживающей терапии, направлен в клинику по месту жительства».

— Но, — уже с улыбкой, правда, надменной, он протянул визитку. — Если вам потребуются услуги хорошего специалиста, вы можете позвонить по этому номеру.

На визитке была написанно название частной неврологической клиники. Мать её тоже забрала вместе с бумагами, что выдал доктор Лим и на этом мы распрощались.

Выйдя на улицу, я ощутил вкус свободы. Можно было сбежать и начать новую жизнь. С моими навыками это не проблема. Но… почему-то не хотелось.

Не скажу, что я ощущал привязанность к этой женщине лично, однако внутри что-то шевелилось. Меня цепляло её искренность. Эти взгляды, вздохи, даже молчание рядом со мной. Было в этом что-то такое, чего у меня до этого никогда не было. И мне хотелось, пока что, насладиться этим моментом чуть подольше.

В дальнем краю парковки посетителей, почти у самого выезда обнаружился наш транспорт.

Машина оказалась компактной, выцветшей от солнца малолитражкой, теперь уже бледно-зелёного цвета. Одна из тех моделей, что покупают не потому, что нравится, а потому, что она самая дешёвая на стоянке подержанных. На кузове было видно несколько царапин и вмятин. Местами краска и вовсе облупилась.

По значку я сразу узнал производителя KIA. А из обрывков памяти всплыло, что это модель называется Ray. На её крыше ещё крепился, такая же выцветшая и потрёпанная табличка доставки «Ресторанчик тётушки Чо».

— Хва Джин, садись уже. Сынок. Мне на работу сегодня ещё. Я отпросилась, но не на весь день.

— Ага, — я сел внутрь и сразу задал интересующий меня вопрос. — Мам, а ты что в ресторанчике работаешь?

На зеркале заднего вида болтался брелок в форме клубники, потёртый до почти полной потери цвета. Сиденье подо мной продавилось так, будто хранило форму чьего-то тела годами. На задних сиденьях лежали какие-то коробки и пакеты.

— Пристегнись, — сказала мать, заводя двигатель, который завёлся не с первого раза, чихнув пару раз, прежде чем поймать ритм. — Прости, ты что-то сказал? Я уже погрузилась в свои мысли. Понимаешь, у меня ещё работы полно.

Я повторил свой вопрос. И заметил, что она слегка дёрнулась, а лицо стало каким-то хмурым.

— Уже нет, но, — она повернулась ко мне и взглянула прямо в глаза. — Мы обязательно вернём наш ресторанчик себе. Или откроем новый, ещё лучше!

Последнее предложение она произнесла с сожалением.

Мы выехали со стоянки больницы, и Сеул за окном сразу же ожил. Но уже по-другому, не вид из окна. А вплотную, на уровне глаз.

Улицы текли мимо плотным насыщенным потоком машин и людей. Вывески кафе, уличные торговцы у обочин. Мимо проносились курьеры, лавируя прямо в потоке, с такой наглостью и скоростью, крича без слов: доставка не ждёт!

Мать вела машину нервно, слишком резко тормозя на светофорах, слишком рано перестраиваясь. Я держался за ручку двери, стараясь не показывать, что каждый рывок отдаётся в теле неприятной волной.

— Прости, — сказала она, посмотрев на меня. — Отвыкла, что ты рядом. Волнуюсь.

— Всё нормально, — сказал я честно. — Успокойся. Несколько глубоких вдохов. И следи за дорогой.

Ей начали сигналить сзади из-за того, что слишком долго стояли на зелёном.

Мы поехали через какой-то дорогой район. Над дорогой поднимались высотки. Стеклянные и надменные, отражая друг друга в бесконечной зеркальной игре.

Мать стала вести спокойнее, чуть медленнее, и иногда посматривала на меня. Мы оба молчали, и в воздухе продолжало висеть это ощущения чистого листа. Немного напряжённое. Казалось, что моя новая и единственная мать Чо Ын Джон боится не только вернуться на прошлые страницы, но и писать что-то на этой чистой.

Высотки начали редеть. Улицы становились уже, дома ниже и всё сильнее теснились друг к другу, будто город, устав держать спину прямо, начал сутулиться. Вывески линяли, краска на стенах облезала пятнами, а провода над головой сплетались в плотные клубки, порой, казалось — небо затянуло чёрной паутиной.

— Уже почти, — сказала мать, сворачивая в переулок настолько узкий, что зеркала машины едва не задевали стены домов по обе стороны.

Дорога пошла на подъём. Асфальт сменился неровной брусчаткой, потом чем-то средним между брусчаткой и утрамбованной землёй. Машина закряхтела, забираясь по склону, а вокруг замелькали приземистые дома, некоторые из них вообще сложно было назвать домами в привычном смысле — скорее пристройки друг к другу, слепленные из того, что было под рукой.

Кто-то починил крышу листом металла, кто-то — куском фанеры, а где-то фанера так и осталась не закрашенной, серея на солнце. А самые изобретательные строили надстройки, вторые, а где-то третьи этажи. И выглядело это все не лучшим образом. Даже смотреть было страшно. Словно детям доверили строить жильё из подручных материалов. И они построили целый район.

На узких улицах мелькали редкие прохожие. Иногда мы выбирались на улицы, полностью покрытые асфальтом и с домами, выглядящими настоящими. Тоже не сильно высокими. В два, редко три этажа. И не сильно презентабельными.

Контраст с тем, что мы проехали двадцать минут назад, ударил по мне сильнее, чем я ожидал. Не жалостью — жалость я отсёк давно, ещё в прошлой жизни, как непозволительную роскошь. Просто холодной констатацией факта моей новой биографии. Два таких разных мира в одном городе, разделённые всего парой километров асфальта, и На Хва Джин жил в том, где обычно люди не хотят жить.

Мать, наконец, остановила машину у покосившегося дома, стоявшего к соседнему так плотно, что между стенами едва проходил взрослый человек боком.

— Приехали, — сказала она, не глуша двигателя, и в её голосе была слегка виноватая нотка, с которой люди показывают то, чем не гордятся. — На Хва Джин. Прости, но мне надо возвращаться на работу.

Она достала ключ и протянула мне, указывая на нашу жилячейку, зажатую между двумя такими же.

— Справишься?

Я лишь кивнул. Но она продолжала смотреть на меня.

— Езжай, мам. С дверью я уж точно справлюсь.

Она села обратно в машину, а через миг выскочила обратно, но уже с пакетом.

— Прости, чуть не забыла, приготовишь себе рамён. Там в холодильнике есть твою любимая кимчи и ещё немного свинины. Оставила для тебя. А я вечером что-нибудь куплю и нормально тебя покормлю. Возможно даже говядиной.

— Мам, опоздаешь, — подогнал её.

— Да, да, конечно, — она быстро обняла меня и села в машину.

А я подошёл к двери в заборе, пытаясь найти замочную скважину, но быстро понял, что её нет и просто толкнул. Дверь скрипнула и начала открываться. Машина мамы тронулась и шустро поехала по переулку.

Но не успел я зайти, как услышал голос позади.

— На Хва Джин!

Я обернулся на голос.

Пока не понимал, что почувствовал при виде застывшего в нескольких метрах от меня парня, который тяжело дышал и вздрагивал, периодически оглядываясь по сторонам.