— Немного.

— Тогда пошли ужинать. Бабушка оставила суп. — Даша сползла вниз, взяла её за руку. — Идём.

— Идём, — сказала Анна.

И пошла.

Ночью — не в три, раньше, около полуночи — она лежала и смотрела в темноту.

Думала о том, что сказала Николаеву: все шаги маленькие, и это ничего не меняет. О Зинаиде Павловне: у вас есть время, не торопитесь, но и не откладывайте. О Лене с её уставом и пунктом первым: не делать вид, что всё в порядке, когда не в порядке.

О Белоцерковском с его японской поэзией и детективами.

О солнечном луче на краю стола.

О том, как Даша сказала: это не считается — и она засмеялась.

Давно она так не смеялась.

Не громко, не долго. Просто — по-настоящему.

Она лежала в темноте и думала, что, может быть, Зинаида Павловна права. Не в смысле — нужно срочно что-то делать, открывать новые горизонты, находить себя. Не в этом смысле.

В том смысле, что где-то под всеми ролями — врач, мама, дочь — есть ещё что-то. Не потерянное, не забытое. Просто давно не навещаемое.

Она закрыла глаза.

Подумала: может, на следующей неделе зайти в книжный.

Это была очень маленькая мысль.

Она уснула, держа её в голове, как держат в кулаке что-то маленькое и тёплое.

Понедельник принёс дождь, новых пациентов и результаты Николаева.

Результаты были хорошими — всё в норме, динамика положительная. Анна написала заключение, поговорила с Кравцовым. Выписка назначена на среду.

Алексей встретил новость — Анна наблюдала — с чем-то смешанным. Облегчение, но и что-то ещё. Она знала это выражение: когда больница при всём своём казённом духе стала чем-то безопасным — местом, где за тобой смотрят, где не нужно самому принимать решения о следующем шаге.

— Страшно выходить? — спросила она прямо.

Николаев помолчал.

— Немного, — признал он.

— Нормально, — сказала Анна. — Это значит, что вы понимаете: там будет сложнее, чем здесь. И при этом идёте. Это не слабость.

— А что?

— Мужество с поправкой на реальность, — сказала она. — Самое полезное его разновидность.

Он посмотрел на неё.

— Вы это сами придумали?

— Только что, — призналась Анна.

Он снова почти улыбнулся — уже легче, чем в пятницу. Улыбка всё ещё была неполной, но направление было правильным.

Лена появилась в ординаторской в половине второго с контейнером с едой и видом человека с новостями.

— Садись, — сказала она Анне, ставя контейнер на стол. — Это плов. Я сварила вчера слишком много, и всё равно никто не поел нормально, потому что роды пошли одна за другой, и я в итоге сижу с кастрюлей плова в одиночестве, что несправедливо.

— Ты всегда приносишь еду как аргумент в споре, который ещё не начался, — заметила Анна, но крышку открыла. Плов пах чесноком и морковью.

— Это потому что еда — лучший аргумент. — Лена умостилась в кресло у окна — в то самое продавленное. — Как неделя?

— Нормально.

— Детали.

— Лена.

— Анна.

Анна положила себе плова.

— Зинаиду Павловну выписали в пятницу. Николаева выписываем в среду. Новые поступления — двое плановых и один экстренный вчера вечером, гипертонический криз, уже стабилен. — Она ела. Плов был хорошим. — Вот и вся неделя.

Лена смотрела на неё.

— Ты не про это рассказываешь, когда рассказываешь нормально.

— Я рассказываю то, что есть.

— Аня. — Лена закинула ногу на ногу. — Я слышала, что Белоцерковский теперь часто у вас в ординаторской.

Анна подняла взгляд.

— Он консультирует нашего пациента.

— Три раза в неделю.

— Сложный случай.

— И каждый раз пьёт кофе у тебя.

Анна посмотрела на Лену.

— Ты откуда знаешь?

— Света рассказала. — Лена сделала абсолютно невинное лицо. — Между прочим, я не сплетничаю. Я провожу мониторинг.

— Мониторинг чего?

— Твоей жизни. За неимением твоего собственного интереса к ней.

— У меня есть интерес к своей жизни.

— Анна. Ты два месяца после развода не позволила себе ни одной нормальной мысли в сторону чего-то нового. Я видела — ты работаешь, ешь, забираешь Дашу, спишь, и по кругу. Это не жизнь, это режим выживания.

— Это нормальный режим для человека, который—

— Который что? Разводится? Да. Нормальный. На первые три недели. — Лена смотрела на неё прямо, без жалости, без осуждения — с той честностью, которая бывает только у очень старых друзей. — Аня. Расскажи мне про Белоцерковского нормально.

Анна ела плов.

— Нечего рассказывать.

— Анна Васильевна.

— Лена Александровна.

Пауза.

— Он интересный, — сказала Анна. Спокойно, как факт.

— Это я вижу.

— Спокойный. Умеет задавать правильные вопросы и молчать после них. — Она смотрела в тарелку. — Читает японскую поэзию и детективы.

Лена вздохнула — не разочарованно, скорее удовлетворённо, как человек, чья гипотеза подтвердилась.

— И?

— И ничего. Он приходит по делу. Мы разговариваем. Он варит кофе и уходит.

— Онварит тебе кофе?

— Он варит кофе в ординаторской.

— Аня. Мужчина, который варит кофе в твоей ординаторской — это не рабочий момент.

— Лена. — Анна подняла взгляд. — У меня три месяца как развод. У меня дочь четырёх лет. У меня работа и полная голова всего остального. Это не то время и не то место.

— А когда — то время?

Молчание.

— Я не знаю, — призналась Анна.

— Именно, — сказала Лена. — Никто не знает. Поэтому ждать «правильного времени» — это как ждать идеальной погоды, чтобы выйти на улицу. Выходишь в любую — и берёшь зонт, если дождь.

— Это самая странная метафора.

— Но точная.

Анна посмотрела в окно.

Дождь за окном как раз шёл.

— Лена, — сказала она, — я сейчас не готова.

— Хорошо, — сказала Лена легко. — Я тебя не тороплю. Просто — замечай. Ладно? Просто замечай.

— Что замечать?

— Когда тебе хорошо, — сказала Лена просто. — Ты это умела раньше. Просто напомни себе, как.

Белоцерковский пришёл во вторник.

Анна была в ординаторской — заполняла документы на выписку, которых всегда было больше, чем разумно. Он постучал — всегда стучал, хотя дверь была открыта, это был его постоянный жест, что-то говорящий о человеке.

— Войдите, — сказала она.

Он вошёл. Остановился у двери.

— Я к Николаеву. Последний раз перед выпиской.

— Знаю. — Анна не отрывалась от документов. — Он в палате, уже собирается морально.

— Это хорошо — собираться морально.

— Это очень хорошо.

Пауза.

— Кофе варить не буду, — сказал он. — Некогда.

— Я и не просила.

— Знаю. — Что-то в его голосе было — лёгкое. — Но обычно вы не возражаете.

Анна подняла взгляд.

Он стоял у двери с выражением человека, который что-то говорит, зная, что говорит немного больше, чем буквальный смысл слов. И при этом — без давления, без ожидания. Просто говорит.

— Не возражаю, — сказала она.

Он кивнул.

— Тогда в следующий раз, — сказал он и вышел.

Анна смотрела на документы.

Ручка лежала в руке.

Замечай, когда тебе хорошо.

Она заметила.

Убрала это в сторону и вернулась к документам.

В среду Николаева выписали.

Он пришёл в ординаторскую попрощаться — в куртке, с рюкзаком, уже другой: не тот человек, который лежал и смотрел в потолок в прошлый понедельник. Не починенный, не новый. Но другой — как что-то, что сдвинулось с места.

— Анна Васильевна, — сказал он. — Спасибо.

— Это ваша работа, — сказала она. — Я только рядом стояла.

— Это тоже важно, — сказал Алексей. — Когда стоят рядом.

Анна кивнула.

— Как с Романом Сергеевичем договорились?

— Следующая среда. Он дал адрес своего кабинета.