— Не считается, — согласилась Анна.

Мама стояла в дверях кухни — смотрела на них обеих с таким выражением, которое Анна хорошо знала: что-то между любовью и беспокойством, в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят.

— Ужинать будешь? — спросила мама.

— Буду.

— Садитесь. Суп ещё горячий.

Они сидели за маминым столом — тем же, что стоял здесь сколько Анна себя помнила, с царапиной от угла, которую она сама сделала в детстве упавшими ножницами, — и ели суп. Даша рассказывала про детский сад, про девочку Нику, которая сегодня принесла хомяка в кармане, что было «нельзя, но очень интересно». Мама слушала и комментировала — коротко, точно. Анна ела суп и думала ни о чём конкретном.

Просто была здесь.

Это тоже было чем-то.

После ужина Даша уснула прямо на диване, не дожидаясь, пока её уложат — свернулась с книжкой на животе, и через пять минут книжка съехала на пол. Анна подняла книжку, накрыла Дашу пледом.

Постояла рядом.

На Дашином лице во сне не было ничего — ни беспокойства, ни вопросов, ни взрослых мыслей. Просто ребёнок, который спит после насыщенного дня с пирогом и хомяком.

Анна тихо вышла на кухню.

Мама уже мыла посуду.

— Дай я, — сказала Анна.

— Сядь, — ответила мама.

Анна села.

Мама мыла посуду, не торопясь. За окном был вечер — уже тёмный, апрельский, с фонарями. Где-то лаяла собака. Пахло маминой кухней — корицей от пирога, мылом, ещё чем-то неуловимым, что было просто домом.

— Мам, — сказала Анна.

— Что?

— Ты права. Всё будет хорошо.

Мама обернулась. Посмотрела.

— Конечно, — сказала она просто. И улыбнулась — не широко, но настоящей улыбкой, без театра.

Анна смотрела в окно.

Думала об Алексее Николаеве в шестой палате, который лежит и смотрит в потолок. О Зинаиде Павловне, которая обнаружила на пенсии, что она интересный человек. О том, что понимать умом — помогает мало. О том, что есть тикает вещи, которые нужно просто прожить — не объяснить, не проанализировать, а пройти насквозь, и тогда окажешься на другой стороне.

Она пока была посередине.

Это тоже нормально.

Маленькая победа дня: она это знала.

Четверг начался со звонка в семь утра.

Анна ещё не проснулась — то есть формально проснулась, потому что будильник стоял на семь, но между «будильник прозвенел» и «человек готов говорить с миром» существует временной зазор, который медицина почему-то не изучает, хотя следовало бы.

Телефон. Не будильник — звонок.

Она взяла трубку, не глядя на экран.

— Да.

— Анна Васильевна, это Света. — Голос медсестры был ровный, но с той особой интонацией, которую Анна научилась считывать за семь лет: что-то случилось, но не катастрофа. — Николаев ночью плохо было. Я по протоколу дежурного вызвала, всё стабилизировали, но вы просили докладывать.

Анна уже сидела.

— Что случилось?

— Паническая атака. Около трёх ночи. Сильная — тахикардия до ста восьмидесяти, давление скакнуло, гипервентиляция. Дежурный отработал, дали седативное, к четырём успокоился. Сейчас спит.

— Хорошо. Я буду к восьми тридцати.

— Хорошо, Анна Васильевна. Извините, что рано.

— Всё правильно, Света. Спасибо.

Анна опустила телефон.

Посмотрела в потолок — привычка, которую она заметила в себе недавно: когда нужно что-то обдумать, смотришь вверх. Как будто там больше места для мыслей.

Николаев.

Паническая атака в три ночи.

Три ночи — особое время, она уже об этом думала.

Встала, пошла на кухню, поставила чайник. Пока вода грелась — быстро, потому что чайник у неё был новый, хороший, Лена подарила на прошлый день рождения со словами «старый твой был позором современной техники», — стояла у окна.

Утро было серым, как почти всё это апрель. Но — и это она заметила — чуть светлее, чем вчера. Не солнце, но и не та плотная серость первых апрельских дней. Что-то сдвигалось.

Может, весна всё-таки решила прийти.

Анна заварила чай, выпила стоя, быстро. Оделась. Написала Даше сообщение — Даша, конечно, спала, но проснётся и прочитает: Солнышко, я на работе. У бабушки сегодня, я приеду вечером. Целую сто раз. И стикер с котом, потому что Даша любила стикеры с котами.

Вышла.

Николаев спал, когда Анна заглянула в шестую. Пётр Ильич тихо сидел у окна с газетой — кивнул ей молча, понимающе, как человек, который ночью всё слышал и всё понял, но тактично держит это при себе.

Анна посмотрела на Николаева.

Во сне он выглядел моложе — двадцать восемь лет, но сейчас, с расслабленным лицом, можно было дать меньше. Дышал ровно. Рука лежала поверх одеяла — открытая ладонью вверх, как будто что-то ждал.

Анна тихо вышла.

В коридоре поймала Свету — та шла с лотком, быстрым шагом опытного человека, который умеет не расплескать ничего ни при каком темпе.

— Как он был? — спросила Анна вполголоса.

Света притормозила.

— Страшно ему было, Анна Васильевна. — Она сказала это просто, без лишних слов. — Не понимал сначала, что происходит. Думал — с сердцем. Я объяснила, что это паника, дышать помогала. Он потом сказал спасибо.

— Хорошо, что ты была.

— Ну а куда деваться. — Света чуть пожала плечом — не равнодушно, а с той усталой теплотой, которая бывает у людей, которые давно делают важную работу и не считают нужным это афишировать. — Роман Сергеевич сегодня придёт?

— Он по вторникам и четвергам.

— Значит, сегодня. Хорошо.

Она пошла дальше.

Анна смотрела ей вслед.

Страшно ему было.

Три ночи, тахикардия сто восемьдесят, и рядом — медсестра, которая объясняет, что дышать нужно вот так, и держит, пока не пройдёт.

Иногда работа была именно этим.

Белоцерковский появился в половине двенадцатого.

Анна как раз заканчивала разговор с родственниками Фролова — дочь пришла с вопросами о выписке, вопросы были разумные, разговор занял двадцать минут и закончился хорошо. Она выходила из переговорной — крошечная комната рядом с постом, три стула и стол, стены когда-то были бежевыми, — и столкнулась с Белоцерковским в коридоре.

— Анна Васильевна. — Он кивнул. — Слышал про ночь.

— От кого?

— Дежурный написал в общем журнале. Я смотрю перед визитами.

— Понятно. — Анна пошла к ординаторской, он — рядом, не напрашиваясь, просто так вышло. — Сейчас спит. Можете подождать или зайти разбудить — ваше решение.

— Подожду. — Он толкнул дверь ординаторской — она была открыта. — Вы не против?

— Нет.

Они зашли. Анна села к столу, открыла журнал. Белоцерковский сел в кресло у окна — оно было продавленным, с поролоном, вылезающим из-под обивки, но это кресло по какой-то причине притягивало всех, кто заходил: мягкое, несмотря на вид.

Пауза была нерабочей, но не неловкой.

— Вы знаете, что происходит в три ночи в больнице? — спросила Анна, не отрываясь от журнала.

— Три ночи? — Белоцерковский смотрел в окно.

— Особое время. — Она писала назначения. — Тихо, темно, защит меньше. Всё, что человек не думает днём — начинает думаться.

— Это называется «снижение психологической защиты в период глубокой ночи», — сказал Белоцерковский. — Есть исследования.

— Я знаю. — Анна закрыла журнал, посмотрела на него. — Но когда человеку в три ночи страшно — ему не нужны исследования. Ему нужен кто-то рядом.

— Согласен, — сказал он. Без паузы, без «но» — просто согласился.

Это было неожиданно.

Анна подумала: он умеет соглашаться. Это редкость — не уступать, не избегать спора, а именно соглашаться, потому что другой человек прав.

— Вы давно в психологии? — спросила она.

— Одиннадцать лет. — Он повернулся от окна. — Из них три — в онкологии.

— В онкологии? — Она не ожидала.

— Да. Потом перешёл в общую практику и консультирование. — Он помолчал. — В онкологии... многому учит. Но это тяжело долго.

— Понимаю.