— Конечно, Владимир Семёнович.

Он сел напротив, снял очки, протёр, надел.

— Как ты?

Анна посмотрела на него.

— В рабочем смысле? Или...

— В обоих. — Он смотрел прямо, без лишних слов — Кравцов не умел ходить вокруг да около и не пытался делать вид, что умеет. — Слышал про развод. Не специально — Мария Петровна из регистратуры... ну ты знаешь, как у нас новости расходятся.

— Знаю, — сказала Анна без раздражения. Больница — это деревня, она приняла это давно.

— Я не лезу в личное, — сказал Кравцов. — Но ты моя лучший терапевт, и если тебе нужен отпуск — скажи. Придумаем.

— Не нужен, Владимир Семёнович.

— Уверена?

— Уверена. — Она подумала. — Мне лучше здесь. Серьёзно.

Он смотрел на неё ещё секунду. Кивнул.

— Хорошо. Но скажи, если что.

— Скажу.

— Николаев в шестой, — сказал он, переключаясь. — Ты заявку на психолога отправила?

— Вчера ещё.

— Роман Сергеевич сказал, зайдёт в среду. — Кравцов снял очки, снова протёр. — Мальчик как?

— Тяжело ему. Физически — хорошо. Остальное — сложнее.

— Вижу. — Кравцов встал. — Хорошо. Работай.

— Работаю.

Он уже дошёл до двери, когда обернулся.

— Аня, — сказал он, и это «Аня» вместо «Соколова» остановило её.

— Да?

— Я знаю, что ты сейчас несёшь всё сама. — Он сказал это просто, без патетики. — Это правильно — нести. Это по-твоему. Только не доноси до точки, после которой уже не ставишь кружку на полку, а роняешь.

Анна смотрела на него.

— Хорошо, — сказала она.

Он кивнул и вышел.

Анна посмотрела на свою кружку с кофе.

С сахаром. Горячий.

Маленькие победы.

В три часа дня позвонила мама.

— Даша хочет рассказать тебе про пирог, — сказала мама без предисловия.

— Мама мааам я сама! — услышала Анна, и потом трубка явно перешла к другим рукам, потому что всё стало громче и ближе. — Мама, мы испекли пирог с яблоками и корицей, и он немного подгорел с одной стороны но бабушка говорит это просто загорел и это нормально, а я отрезала себе кусок вот такой, — судя по всему Даша показала руками, не учитывая, что это телефонный разговор, — и он вкусный, ты приедешь?

— Завтра утром, — сказала Анна. — Обязательно.

— А мне оставить кусок?

— Оставь, конечно.

— Большой или маленький?

— Средний.

— Хорошо. — Деловая пауза. — Мама, а ты сегодня ела?

Анна улыбнулась.

— Ела. Яичницу.

— Это хорошо. — Четыре года, но интонация была точь-в-точь бабушкина. — Тогда пока! Я побегу, мы ещё в шашки играем.

— Пока, солнышко.

Трубка снова переключилась.

— Слышала? — сказала мама.

— Слышала.

— Аня...

— Мам. Я в порядке.

Мама помолчала.

— Завтра в девять мы тебя ждём. Я блинов напеку.

— Мам, не нужно столько—

— В девять, — повторила мама. — Всё.

— Хорошо. В девять.

Анна опустила трубку.

За окном ординаторской шёл апрельский дождь — мелкий, неуверенный, как будто тоже не решивший, стоит ли.

Она подумала о Даше — о том, как та показала руками размер куска пирога в телефонный разговор. Это было так похоже на неё — жить полностью, не делая поправку на обстоятельства.

Четыре года. Ещё не закрылась.

Зинаида Павловна была права.

Анна открыла журнал назначений и вернулась к работе.

Роман Сергеевич Белоцерковский явился в среду ровно в одиннадцать.

Анна видела его раньше — в коридорах, на редких общебольничных собраниях, один раз в лифте, когда они оба смотрели в разные стороны с видом занятых людей. Знала о нём то, что знали все: хороший специалист, работает ещё в двух местах, в их больнице по вторникам и четвергам, очередь действительно большая. Игорь Петрович его уважал, что само по себе было рекомендацией — Игорь Петрович уважал немногих.

Белоцерковский был лет тридцати пяти, высокий, в очках с тонкой оправой, в свитере цвета морской волны под белым халатом. Что-то в нём было немного не совпадало с больничным — слишком спокойный, что ли. Не уставший спокойный и не безразличный спокойный, а как будто у него внутри был свой собственный ритм, который не сбивался от внешнего шума.

Он зашёл в ординаторскую коротко — представиться и уточнить по Николаеву.

— Анна Васильевна? — спросил он от двери.

— Да. Вы к Николаеву?

— К нему. — Он вошёл, не торопясь. — Можете ввести в курс?

Анна рассказала коротко — диагноз, физическое состояние, то, что наблюдала за последние дни. Белоцерковский слушал, не перебивая, иногда кивал. Не делал пометок, что её немного удивило.

— Аппетит не восстановился? — спросил он.

— Частично. Вчера съел почти весь обед. Это лучше, чем было.

— Спит?

— По его словам — прерывисто. Ночная медсестра подтверждает: несколько раз видела свет под дверью в час-два ночи.

— Понятно. — Белоцерковский смотрел куда-то мимо неё — не рассеянно, а как будто обрабатывал услышанное. — Вы сказали, что до аварии расстался с девушкой?

— Он сам рассказал. За неделю до аварии.

— Контекст известен?

— Нет. Я не стала расспрашивать — не моя область.

— Правильно сделали. — Он кивнул. — Ладно. Зайду, поговорю.

Он уже повернулся к двери, когда она спросила — сама не зная зачем:

— Как это работает? Первая консультация.

Белоцерковский обернулся. Посмотрел на неё — без удивления, с обычным вниманием.

— По-разному. — Он чуть наклонил голову. — Обычно — просто разговор. Никакой программы. Смотрю, что человек сам принесёт.

— А если ничего не принесёт?

— Тогда смотрю на то, что онне приносит. — Он слегка улыбнулся — не широко, просто уголком. — Это часто информативнее.

Анна смотрела на него секунду.

— Логично, — сказала она.

— Я так думаю. — Он кивнул. — Спасибо за информацию, Анна Васильевна. Зайду к вам после.

Он вышел.

Анна посмотрела на закрытую дверь.

Потом опустила взгляд в журнал.

Работала минут двадцать — не думая ни о чём постороннем, просто работала. Потом встала, налила кофе, снова с сахаром — это становилось привычкой, что было, наверное, хорошим знаком.

Белоцерковский вернулся через сорок минут.

— Как он? — спросила Анна.

— Сложно говорить после одного сеанса. — Белоцерковский селословно.

— Хорошо, что говорит. Значит, контакт есть. — Он снял очки, протёр — жест, напомнивший Анне Кравцова, только руки у Белоцерковского были другие: длинные пальцы, спокойные. — Буду к нему ходить. Посмотрим.

— Хорошо.

Пауза.

— Вы давно здесь работаете? — спросил он.

— Семь лет.

— Нравится?

Анна подняла взгляд.

— Странный вопрос.

— Почему?

— Обычно спрашивают «как вам здесь» или «как работается». «Нравится» — это что-то другое.

— Да, другое, — согласился он. — Поэтому и спросил.

Анна подумала.

— Нравится, — сказала она. — Это моё место.

— Понятно. — Он встал, одёрнул халат. — Я в следующий четверг. Если что-то изменится по Николаеву — можете написать, вот, — он положил на стол карточку, — там рабочий телефон.

— Хорошо. Спасибо, Роман Сергеевич.

— Пожалуйста.

Он ушёл.

Анна посмотрела на карточку — плотная, белая, только имя и номер. Никакой должности, никакого перечня специализаций.

Убрала в ящик стола.

Вечером она забирала Дашу от мамы.

Даша бежала к ней уже от лифта — слышала шаги в коридоре и каким-то образом всегда знала, что это она, — в пижаме с мишками, с расплетённой косой, с куском пирога в руке.

— Мама! — и сразу, без паузы: — Я тебе оставила кусок, вот я несу, попробуй!

— Дай сначала куртку сниму.

— А! Да. — Даша терпеливо ждала две секунды. — Теперь?

— Теперь. — Анна взяла пирог, откусила. — Вкусно.

— Я знаю. — Даша кивнула с достоинством. — Мы с бабушкой старались. Подгорело немного, но это не считается.