— Анна Васильевна! — из третьей палаты донёсся голос — негромкий, но отчётливый, с характерной хрипотцой. — Зайдите, пожалуйста, когда будете!

Анна завернула в третью.

Зинаида Павловна Белых, семьдесят лет, диабет второго типа, поступила пять дней назад с декомпенсацией — сахар скакал, давление не держалось. Сейчас стабилизировалась, можно было говорить о выписке через несколько дней.

Она сидела на кровати — прямая спина, руки сложены на коленях, халат застёгнут на все пуговицы. Зинаида Павловна из тех людей, которые даже в больнице держатся так, как будто сейчас войдёт комиссия.

— Доброе утро, Зинаида Павловна, — сказала Анна, подходя к кровати. — Как ночь?

— Ночь нормальная, — ответила та. — Спала. Давление утром сто тридцать на восемьдесят пять, я записала.

Она действительно записала — в маленький блокнот, который лежал на тумбочке рядом с очками и стаканом воды. Анна знала про этот блокнот: Зинаида Павловна вела его уже двадцать лет, с тех пор как поставили диагноз. Аккуратные столбики цифр, дата, время, значение. Образцовый пациент с точки зрения контроля.

— Хорошо, — сказала Анна, беря её запястье — пульс ровный, шестьдесят восемь в минуту. — Как сахар утром?

— Шесть и два. Лучше, чем вчера.

— Намного лучше. — Анна послушала фонендоскопом. — Дышите. Не дышите.

Зинаида Павловна дышала и не дышала в строгом соответствии с командами.

— Всё хорошо? — спросила она, когда Анна убрала фонендоскоп.

— Всё хорошо. Продолжаем в том же режиме. Если к пятнице динамика сохранится — поговорим о выписке.

— Я знаю, знаю. — Зинаида Павловна помолчала. — Я хотела спросить, Анна Васильевна... Вы что-то не так выглядите сегодня.

Анна посмотрела на неё.

— В каком смысле?

— Вид усталый. Не рабочая усталость — другая. — Зинаида Павловна говорила спокойно, без интонации сочувствия, просто как наблюдение. — Я сорок лет учительницей работала. Умею видеть.

— Всё хорошо, Зинаида Павловна, — сказала Анна.

— Конечно хорошо. — Та кивнула. — Просто вы работаете слишком много.

— Это профессия такая.

— Это отговорка такая, — поправила Зинаида Павловна без малейшего осуждения в голосе. — Я тоже так говорила сорок лет. А потом вышла на пенсию и обнаружила, что не знаю, кто я без этой профессии.

Анна не сразу нашлась с ответом.

— И что вы обнаружили? — спросила она.

— Что я очень интересный человек, — ответила Зинаида Павловна с неожиданным достоинством. — Просто мне раньше некогда было это заметить.

Анна смотрела на неё секунду.

— Вы правда сорок лет учительницей?

— Литература и русский язык. Старшие классы. — В голосе мелькнуло что-то — не гордость, скорее привязанность. — Сложный возраст, говорили все. А мне нравилось. Они такие живые в этом возрасте. Ещё не закрылись.

— Понимаю.

— Вот и хорошо, что понимаете. — Зинаида Павловна взяла свой блокнот. — Я вас задержала?

— Нет-нет, — сказала Анна. — Ещё что-нибудь беспокоит?

— Нога ноет к ночи. Левая. Но это старое.

— Мазь продолжайте, если ноет сильно — скажите Свете, попросим анальгетик.

— Хорошо. — Зинаида Павловна открыла блокнот. — Я запишу.

Анна вышла из третьей и пошла дальше по коридору.

Что я очень интересный человек. Просто мне некогда было это заметить.

Она подумала об этом мимолётно — как думают о чём-то, что не хочется трогать сейчас, но что обязательно вернётся потом.

Шестая палата.

Здесь было двое: Пётр Ильич Громов, шестидесяти восьми лет, плановое обследование сердца, спокойный мужчина с газетой и привычкой вставать в пять утра — «всю жизнь, военная привычка, не переучишь». И — Алексей Николаев.

Алексей Николаев поступил в пятницу вечером, переводом из травматологии. Двадцать восемь лет, ДТП три недели назад: перелом рёбер, сотрясение средней тяжести, гематома на бедре — всё уже на финальном этапе заживления. В травме его подлатали. Теперь — дообследование, контроль показателей и, по факту, наблюдение за тем, что физически уже почти прошло, но в остальном явно не прошло совсем.

Анна видела таких пациентов. Тело восстанавливается быстрее, чем человек успевает понять, что произошло.

Она вошла.

Пётр Ильич кивнул из-за газеты — «Доброе утро, Анна Васильевна». Николаев лежал, смотрел в потолок. Анна уже знала: завтрак не тронут, на столик поставили, он не открыл.

— Алексей, — сказала она, подходя. — Доброе утро.

Он повернул голову. Посмотрел. Лицо — молодое, осунувшееся, с тёмными кругами. Взгляд не то чтобы пустой — скорее как у человека, который смотрит на что-то внутреннее, а не на тебя.

— Доброе, — сказал он.

— Как спали?

— Нормально. — Пауза. — Не очень.

Хотя бы честно.

— Болит что-нибудь?

— Нет. Рёбра немного, если повернуться резко. Но уже намного меньше.

— Это хорошо. — Анна взяла его запястье. Пульс семьдесят два, ритмичный. — Завтрак не съели.

— Не хотелось.

— Понимаю. Но нужно есть, Алексей. Организм восстанавливается, ему нужно топливо.

Он посмотрел на завтрак — каша, хлеб, компот — без особого выражения.

— Угу.

Анна присела на стул у его кровати. Не над ним, не стоя — это важно, она знала: когда ты над человеком, разговор получается другим.

— Как вы в целом? — спросила она.

Николаев помолчал.

— В целом нормально, — сказал он и по интонации было ясно, что он сам не уверен, правда это или нет.

— Вы из Москвы? — спросила Анна — ни к чему особенному, просто чтобы разговор пошёл.

— Подмосковье. Одинцово.

— Работаете?

— Работал. — Он помолчал. — Программист. Сейчас... на больничном.

— Понятно. Есть кто-то, кто приезжает?

— Мама приходила в среду.

— Больше никто?

Он чуть поднял бровь — не раздражённо, скорее как-то обречённо.

— Девушка... мы расстались. До аварии. За неделю примерно.

— Понятно.

— Нет, — сказал он неожиданно, и что-то в голосе было почти жёстким, — ничего не понятно. Или понятно, не знаю. Просто всё сразу навалилось, и теперь я лежу и смотрю в потолок и не могу понять, что с этим делать.

Анна не торопилась отвечать.

— Это нормальная реакция, — сказала она. — Авария — это сильный стресс. Даже если физически всё заживает, психика обрабатывает произошедшее медленнее.

— Психика, — повторил он. — Я понимаю. Я же понимаю это. Умом понимаю. А толку?

— Толку немного, — согласилась Анна. — Понимание помогает меньше, чем хотелось бы. Но немного помогает.

Он посмотрел на неё с чем-то, похожим на удивление — видимо, не ждал такого ответа.

— Я отправила заявку на консультацию психолога, — сказала Анна. — Его зовут Роман Сергеевич, он работает в больнице по вторникам и четвергам. Скорее всего, он к вам зайдёт на этой неделе.

— Я не... — Николаев начал что-то говорить и остановился.

— Что?

— Я не привык к психологам.

— Большинство людей не привыкли, — сказала Анна. — Это не страшно. Можно просто поговорить. Роман Сергеевич не из тех, кто заставляет что-то делать.

Николаев помолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. Без энтузиазма, но и без отказа.

— Хорошо. — Анна встала. — И ещё, Алексей: съешьте кашу. Хотя бы половину.

Он посмотрел на тарелку.

— Она остыла.

— Это правда неприятно, — согласилась Анна. — Я попрошу Свету принести горячую.

Что-то чуть изменилось в его лице — не улыбка, но что-то рядом.

— Спасибо, — сказал он.

Обход закончился к десяти. Анна вернулась в ординаторскую, налила кофе — на этот раз с сахаром, специально напомнила себе, — и открыла журнал назначений.

Через полчаса в дверь заглянул Владимир Семёнович Кравцов — заведующий отделением, шестьдесят лет, лысоватый, в очках с толстыми стёклами, которые он постоянно снимал и протирал, как будто от этого в них появлялась дополнительная ясность.

— Соколова. — Он вошёл, прикрыл дверь. — Минута есть?