Генерал долго всматривался в моё лицо, словно пытался разглядеть в семнадцатилетнем парне черты какого-то древнего, искушённого беса.

— А сам-то ты... чего хочешь в этой игре, Игорь? — тихо спросил он.

— Я? — я криво усмехнулся. — Мои условия просты. Полная свобода от вашей Конторы, гарантии безопасности и 20процентов от заработанного капитала на первом этапе. И железная уверенность, что эти деньги достанутся именно мне.

— Что нужно делать? — спросил он, и в его глазах снова появилось то самое сосредоточенное выражение, с которым он, должно быть, отправлял людей в глубокий тыл противника. Только я должен знать ты какой выбираешь для себя путь ?

— Я выбираю первый вариант.- отрезал я- Но... я могу помочь. И со вторым вариантом. С заводом. Попытаемся спасти хотя бы кого-то из наших людей, когда монолит начнет рушиться.

— Тогда запомни, Игорь, — негромко, но с отчётливым металлическим лязгом в голосе произнёс генерал, глядя мне прямо в переносицу. — СМЕРШ бывших не знает. Если ты вздумаешь играть со мной втёмную, если вся эта твоя грандиозная лекция о будущем — лишь изощрённая разводка, чтобы забрать баксы и скрыться... Я найду тебя. Из-под земли достану, в какой бы безопасной гавани за границей ты ни прятался. Времена изменятся, а наши методы — никогда.

Я спокойно встретил его взгляд, даже не пытаясь отвести глаза. Внутри ворочался огромный холодный опыт прожитых лет, и дешёвым испугом меня было не взять.

— Идёт, Пётр Васильевич, — ровно ответил я. — Честные правила для честной игры. Мне незачем вас обманывать — без вашего прикрытия меня сожрёт первая же голодная банда в погонах. Мы повязаны одной верёвкой.

Генерал молча кивнул, словно ставя невидимую гербовую печать под нашей сделкой.

— Хорошо. Тогда начнём с малого, — он подошёл к столу, налил себе ещё виски, но пить не стал, просто держал стакан в ладони. — Я принимаю твои условия, парень. Будем готовить эвакуацию. Семья... дети и внуки не должны сгореть в этом вашем хаосе. Но... я останусь и пойду по второму плану. Попытаюсь спасти хотя бы кого-то из людей,. Илья Зорин со своей провинциальной суетой тут только под ногами путаться будет. Я сам его упакую и отправлю обратно в Хабаровск. С этого момента ты работаешь напрямую со мной.

Он протянул мне сухую, жёсткую руку. Я крепко пожал её.Первый тайм,мы уже отыграли.

На два дня про меня забыли.

Отвели в небольшой деревянный домик у старых, заваленных сугробами ворот в самом дальнем углу территории — и оставили в покое. И я был этому только рад.

Во-первых — звенящая, ватная тишина соснового леса. Во-вторых — полное отсутствие суеты,В третьих кормили строго по расписанию, как в хорошем пионерлагере: раздавался негромкий стук в дверь, я открывал — а на пороге уже стояли алюминиевые кастрюльки. Первое, второе и обязательный домашний компот.. Поставили и ушли. Идиллия.

Я спал. Ел. Чистил широкой деревянной лопатой снег вокруг дома — снег валил не переставая, будто небо решило похоронить под собой всю Московскую область. Отжимался до седьмого пота. И писал.

Писал свой главный план.

На листах обычной школьной тетради в клеточку я выстраивал схему нашей будущей игры. По крупицам вспоминал механику биржевых паник, восстанавливал, что именно нужно сделать перед роковым девятнадцатым октября восемьдесят седьмого и как ловить последующие волны.

Вообще, если убрать шелуху, в игре на бирже нет ничего сложного. Я давно уяснил простую истину: на финансовых рынках всё циклично. Меняются декорации, модные теории, названия активов и лица героев на обложках — но психология толпы и её вечный, животный страх остаются неизменными во веки веков. Те же самые правила, по которым рынок рухнет в восемьдесят седьмом, сработают и в девяносто седьмом, и в две тысячи восьмом, когда лопнет ипотечный пузырь и утянет за собой всю планету. Люди не меняются. Меняются только графики.

Так что за непререкаемую догму я взял именно этот психологический шаблон. И всю передышку по секундам разбирал, рассчитывал и раскладывал по полочкам грядущий восемьдесят седьмой — и всё, что за ним последует.

В сухом остатке выходила схема до неприличия простая.

Купить — и замереть. Заранее выставить приказ на продажу, чтобы в нужный момент выйти не глядя, не гадая, не слушая ни рынок, ни собственные нервы. А потом, получив деньги, зайти в акции Nike.

Почему Nike?

Да потому что незачем изобретать велосипед. Это была одна из немногих бумаг, которая по-настоящему выстрелила. И вытащил её на своих плечах один-единственный человек — Майкл Джордан. Контракт с ним, его невозможная, гениальная игра, эти самые «Аиры», за которыми школьники по всему миру будут выстраиваться в очередь и драться в подворотнях, — всё это будет тащить акцию вверх до самой середины девяностых. Больше тысячи процентов роста.

Тысяча процентов. Я знал это так же твёрдо, как то, что за зимой придёт весна. Так зачем мудрить, изобретать хитрые схемы и умничать? Бери проверенное и жди.

Я откинулся на скрипучем стуле, посмотрел на свою тетрадку в клеточку и почувствовал, как в груди разливается тёплое, самодовольное удовлетворение гроссмейстера, расписавшего партию на двадцать ходов вперёд.

Всё было гладко. Красиво. Логично. Комар носа не подточит.

И тут я мысленно сплюнул через плечо.

Гладко было на бумаге. Да забыли про овраги, а по ним ходить.

Вот в чём главная беда всех этих красивых планов, выписанных в тепле, в тишине, под домашний компот. В книжках оно как? Герой всё просчитал, начертил, разложил — и дальше идёт по своему плану, как трамвай по рельсам, гнёт свою линию до конца и в финале получает ровно то, чего хотел. С бантиком. И девушка ему в придачу.

А в жизни хорошо, если выстрелит половина твоих заготовок. Если хотя бы половина. Остальное придётся доигрывать на ходу, на ощупь, наглостью, кровью и матом. Потому что жизнь — она не читала твою тетрадку в клеточку. У неё свои планы, и в них ты, как правило, не значишься.

Уж я-то знал. Прожив одну жизнь до конца, я мог бы написать целый трактат о том, как самые железные, самые выверенные планы разбиваются о какую-нибудь такую мелочь, о какой ты и подумать не мог. О пьяного соседа. О сломанный телефон. О женщину, которая посмотрела не так.

Впрочем, тетрадку я всё-таки спрятал под матрас. План планом, а бумажка — это уже документ.

К вечеру второго дня, когда я, помывшись после очередного боя со снегом (а он всё валил и валил, зараза), вытирал голову полотенцем, в прихожей вдруг оглушительно затрезвонил телефон.

Я аж вздрогнул. Честно говоря, я был уверен, что этот чёрный эбонитовый антиквариат на стене к сети вообще не подключён и висит тут исключительно для интерьера.

Снял трубку.

— Игорь? — раздался спокойный голос Петра Васильевича. — Не мог бы ты подойти ко мне? Надо кое-что уточнить.

— Да, конечно.

Вот и овраги. Не заставили себя ждать.

Я оделся и вышел в густую, снежную темноту. И ещё раз мысленно похвалил себя за вчерашнюю расчищенную дорожку — иначе тонул бы сейчас по колено.

А подойдя ближе, машинально отметил: у крыльца, рядом с припорошённой снегом «Чайкой», стояла белая «Волга».

Гости.

Я невольно замедлил шаг.

Гости — значит, хозяин созвал консилиум. И это разом и хорошо, и плохо.

Хорошо — потому что он не даёт задний ход. Значит, поверил. Значит, зашевелился, зовёт своих, начинает строить лодку. Ровно то, чего я и добивался.

Плохо — потому что светить свои секреты ещё перед кем-то мне хотелось примерно так же, как купаться в проруби. Каждый новый посвящённый — это лишняя пара глаз, лишняя пара ушей и уход информации на лево

Ну да ладно. Овраги так овраги. Пойдём смотреть, что там за консилиум.

Я поднялся на крыльцо и толкнул тяжёлую дверь.

В прихожей, в кресле у стены, сидел Серёжа — тот самый «секретарь» . Телохранитель, водитель, и глаза хозяина в одном флаконе. Он читал газету. При моём появлении молча кивнул и указал рукой на дверь кабинета: мол, проходи, ждут.