Потом поднялся, приоткрыл её и негромко доложил:

— Пётр Васильевич. Игорь пришёл.

— Зови, — послышался изнутри знакомый голос.

Я вошёл в кабинет и сразу понял: разговор будет непростым.

Пётр Васильевич сидел в своём кресле у камина — спокойный, собранный, но в глазах читалась какая-то усталая настороженность. А напротив, вольготно откинувшись, расположился второй.

Незнакомец был примерно того же возраста — за шестьдесят, — но выглядел совсем иначе. Не по-советски. Костюм сидел на нём слишком хорошо, слишком естественно, как вторая кожа. Так носят вещи люди, которые годами жили там, где костюм — не парадная форма для президиума, а повседневная рабочая одежда. Загорелое даже зимой лицо, ухоженные руки, дорогие очки в тонкой оправе. И вот эта расслабленная, чуть развалистая посадка в кресле — тоже оттуда. Наш человек так не сидит. Наш сидит прямо, будто на партсобрании.

Он смотрел на меня с откровенным, ленивым любопытством. Как энтомолог на любопытную бабочку.

— Знакомься, Игорь, — сухо сказал Пётр Васильевич. — Аркадий Львович. Мой давний товарищ. Он... некоторое время работал за океаном. По нашей линии.

«По нашей линии» — понятно. Нелегал. Годы, а то и десятилетия под чужой фамилией, с чужой биографией, с чужой женой, может быть. Из тех, кого готовили именно такие, как хозяин дома.

— Здравствуйте, — я кивнул и сел в свободное кресло. Не спросив разрешения.

Аркадий Львович чуть приподнял бровь. Отметил.

— Петя мне рассказал, — начал он неторопливо, разглядывая меня поверх очков. Говорил он мягко, вкрадчиво, с той особой обволакивающей интонацией, за которой обычно прячется хорошо отточенная бритва. — Много рассказал. Про экономику, про перспективы, про... хм... некоторые твои особые способности. — Он усмехнулся уголком рта. — И, знаешь, я, честно говоря, приехал сюда из чистого любопытства. Посмотреть на молодое дарование.

Вот оно. С первой же фразы всё встало на свои места.

Он мне не верил. Ни на грош. И приехал не слушать — приехал разоблачать. С вежливой улыбкой, интеллигентно, красиво — но разоблачать. Показать старому другу Пете, что тот сошёл с ума на старости лет и поверил мальчишке-шарлатану.

И, что самое неприятное, у него для этого были все основания. Потому что он единственный в этой комнате действительно понимал, о чём я собираюсь говорить.

— Я, видишь ли, — продолжал он, аккуратно поправляя очки, — почти пятнадцать лет прожил в Штатах. И, не буду скрывать, приходилось по долгу службы... и не только по долгу... заниматься там кое-какими операциями. В том числе на бирже. Понимаешь, о чём я? Фондовый рынок, брокеры, ценные бумаги. Мне это всё не по газетам знакомо. Руками щупал.

Он произнёс это небрежно — но я услышал, как под небрежностью звякнуло самолюбие.

Ага. Вот и корень.

Передо мной сидел человек, который в этой стране, среди этих людей, был по части биржи абсолютным, непререкаемым авторитетом. Единственным, кто знал предмет изнутри. Годами он был для них тем, кто «понимает, как оно там устроено». И вдруг его давний друг Петя зовёт его на дачу и на полном серьёзе сообщает, что какой-то семнадцатилетний сопляк из Хабаровска, который живой доллар-то, наверное, впервые в прошлом году увидел, будет учить их, как играть на Уолл-стрит.

Обидно. По-человечески обидно.

И я его, признаться, понимал. Он не был злодеем. Он просто защищал единственное, что у него осталось из той, американской жизни, — свою исключительность.

— Так вот, — Аркадий Львович улыбнулся мне вполне доброжелательно, и от этой доброжелательности повеяло холодом. — Петя утверждает, что ты предсказываешь какое-то грандиозное падение американского рынка. Верно?

— Верно, — спокойно сказал я.

— Замечательно. — Он развёл руками. — Только, видишь ли, юноша, падения на бирже случаются регулярно. Рынок дышит. Он то растёт, то падает. Это его природа. Сказать «рынок упадёт» — это как сказать «зимой пойдёт снег». Мудрости тут немного.

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. Пётр Васильевич молча, тяжело смотрел на нас обоих.

— Поэтому давай так. — Аркадий Львович чуть подался вперёд, и в голосе прорезалась сталь. — Ты мне сейчас скажешь не «рынок упадёт». Ты мне скажешь конкретно. Что именно ты будешь делать. Как. На какие деньги. Какими инструментами. С какими цифрами. — Он ехидно прищурился. — Если ты и вправду видишь будущее, тебе ведь это не составит труда, а?

Он откинулся назад и добавил, уже почти ласково:

— А если начнёшь юлить и рассуждать про «общие тенденции» — уж прости, я скажу Пете, что он зря потратил на тебя своё время. И самолётное топливо.

В комнате повисла тишина. Потрескивал камин.

Пётр Васильевич смотрел на меня, не мигая. И я вдруг понял, что вот прямо сейчас, в эту минуту, и решается всё. Не тогда, на даче, под коньяком. Не тогда, с запиской. А вот сейчас.

Ну что ж. Хотите конкретно — будет конкретно.

Я поставил стакан на столик и заговорил ровно, буднично, как диктуют список покупок.

— Хорошо. Записывайте, если есть чем.

Аркадий Львович усмехнулся, но карандаш взял и блокнот.

— Пятнадцатого октября восемьдесят седьмого года, — сказал я. —. Покупаете пут-опционы на индекс. Декабрьские. Страйк — примерно двести шестьдесят. Стоить они в тот момент будут около двух долларов за контракт. Дёшево. Их будут отдавать почти даром, потому что никто не верит, что такое возможно.

Карандаш в его руке замер.

— На всю сумму, — продолжал я. — Скажем, на сто тысяч долларов. Это даст вам, грубо, пятьдесят тысяч контрактов.

— Пут-опционы, — медленно повторил Аркадий Львович. Улыбка сползла с его лица. — Ты знаешь, что такое пут-опцион?

— Знаю, — я пожал плечами. — Это право продать актив по заранее оговорённой цене. Если рынок падает ниже страйка — вы в шоколаде. Если нет — вы теряете только премию, то есть те два доллара за контракт. Ограниченный убыток, неограниченная прибыль. Идеальный инструмент, когда ты знаешь, что будет обвал, но не хочешь рисковать всем.

Пётр Васильевич перевёл вопросительный взгляд на друга. Тот молчал, глядя на меня уже совсем иначе.

— И сразу, — я не дал ему опомниться, — сразу после покупки выставляете приказ на продажу. Заранее. Не будете сидеть у телефона, не будете гадать и нервничать. Приказ выставляется девятнадцатого октября, по цене сорок пять доллров. С частичным исполнением — потому что объёмы будут дикие, и разом всё не уйдёт. То, что не исполнится, продаётся в конце дня по цене закрытия. Всё. Больше ничего делать не надо. Просто ждать.

Аркадий Львович смотрел на меня в упор. Карандаш он давно опустил.

— Почему девятнадцатое? — тихо спросил он.

— Потому что девятнадцатого октября восемьдесят седьмого года, в понедельник, американский рынок рухнет за один день более чем на двадцать процентов. Двадцать два, если точнее. — Я говорил спокойно, будто зачитывал прогноз погоды. — Это будет крупнейшее однодневное падение в истории. Его назовут «чёрным понедельником». Ваши пут-опционы, купленные по два доллара, будут стоить в тот вечер сорок, пятьдесят, шестьдесят. Кто-то заработает в тридцать раз. Кто-то — в пятьдесят.

Тишина стала густой, вязкой.

— И потому приказ выставляем заранее, — добавил я. — Потому что в тот день на бирже начнётся ад. Телефоны брокеров не будут отвечать. Тикер отстанет от реальности на два часа. Люди будут стоять в торговом зале и орать друг на друга. И если вы в этот момент попытаетесь принимать решения — вы всё испортите. Либо продадите слишком рано, либо передержите и не успеете. Поэтому — приказ. Заранее. И не лезть.

Аркадий Львович откинулся в кресле.

Он молчал долго. Очень долго. Смотрел куда-то мимо меня, в огонь. Я видел, как в его голове со скрежетом ворочаются шестерёнки — как он раз за разом прогоняет услышанное и не находит ни единой зацепки.

Потому что зацепиться было не за что.

Я не сказал ему «рынок упадёт». Я назвал ему дату. Инструмент. Страйк. Цену входа. Механику приказа. Причины, по которым нельзя торговать вручную в день обвала. Я говорил как человек, который эту панику видел. Не читал о ней — видел. Изнутри.