— Тогда так: мои десять процентов. Я ничего официально не подписываю, остаюсь только советником.Мои проценты закрепляются за фирмой открытой в Щвейцарии. Плюс золотой парашют при выходе, — я усмехнулся. — В виде недвижимости в Европе или закрытого счёта на третье лицо, которое я укажу.

У Петра Васильевича глаза моментально вспыхнули хищным азартом.

— По рукам! — он первым протянул мне широкую ладонь.

— Петя, ты мне объяснишь, что вообще происходит?! — жалобно протянул Аркадий, переводя взгляд с одного на другого.

— Потом, Аркаша... Потом.

Ох не прост Петр . Ох не прост.

Кстати место в глазном институте подойдет ?-хитро подмигнув спросил Петр Васильевич

Я сидел, откинувшись в кресле Ил-86. Носовая часть лайнера, сразу за пилотской кабиной, была обустроена под небольшое VIP-купе всего на четыре пассажирских места. Рядом со мной, откинув голову на подголовник и прикрыв глаза, дремал Пётр Васильевич.

Борт летел в Хабаровск, где мне предстояло решить свою самую главную проблему. Проблема эта как раз заканчивала мединститут и решала, куда идти распределяться на практику.

Прошла ровно неделя с того разговора, когда мы провели наш первый «совет старейшин». Все точки над «i» были окончательно расставлены, а будущие миллионы и миллиарды — заранее распределены. Наш общий траст решили назвать «Беловежская пуща» — оказывается, оба моих компаньона в своё время успели поработать в Белоруссии, и это название им запало в душу. Я-то хотел похохмить, но, поняв их мотивы, переубеждать не стал. Оставалось только надеяться, что в девяносто первом они меня за это название не прибьют.

В моей новой квартире вовсю шумела ремонтная бригада: рушила перегородки, равняла стены и клеила обои. Я, конечно, немало удивил работяг своими требованиями — велел снести стенку на кухне, выкинуть громоздкую чугунную ванну и обустроить шкаф с раздвижными дверями. Короче говоря, делал себе ультрасовременный по тем временам вариант планировки — такой, о котором в СССР тогда только начинали писать в журналах для молодых архитекторов. Мебель и всю бытовую электронику, включая даже дефицитную кофеварку, мне обещали доставить новенькими прямо со спецскладов КГБ. Ведомственные фонды у них, как я понял, были более чем солидными.Понятно не бесплатно

Уши ощутимо заложило — тяжёлый лайнер пошёл на посадку. Насколько я понял, где-то под Челябинском нам нужно было сбросить часть попутного груза.

— Товарищ полковник, — к нашему отсеку подошёл командир экипажа. — Пойдёмте пообедаем, у нас часа два в запасе точно есть. Груз, который мы должны забрать дальше на Хабаровск, немного задерживается. А лётная столовая здесь отличная.

Пётр Васильевич кивнул, и мы расстегнули ремни, когда «Ил» мягко коснулся полосы и гулко покатил по бетонке военного аэродрома.

Пообедав, мы устроили передышку в ленинской комнате. Усаживаясь в кресла, мы откинули головы на спинки. Разговаривать после сытного обеда совершенно не хотелось — тянуло просто тупо поспать. Однако организм Петра Васильевича, привыкший к постоянному напряжению, спать явно не желал.

— Скажи мне, Игорь... — полковник задумчиво посмотрел по сторонам. — Я вот смотрю на всё это и, честно говоря, не верю, что всё это может взять и исчезнуть.

— Что именно? — лениво переспросил я, в самолете несмотря на мягкие кресла поспать не получилось .

Пётр Васильевич кивнул на гипсовый бюст Ленина, стоявший на тумбе в углу:

— Ну, вот это всё.

— Ну, Ленина-то точно не будет, — ответил я. — А что касается системы... В девяностые с армией будет большая беда. Офицеры ведь не работяги — просто так из армии уйти не смогут, да и куда? А платить им перестанут. Кормить семьи надо, вот и сядут все дружно на голодный паёк.

Полковник помолчал, потом хмуро глянул на меня из-под бровей.

— Ты сейчас конкретно про мой статус клонишь? — усмехнулся он. — За загородный дом или служебную дачу переживаю?

— Да нет, — качнул головой я. — Я вообще, в целом.

— За дачу я как-то не сильно переживаю, Бог с ней, — сказал он. — Но вот сама структура... Не верю я, что вот так, наработанная десятилетиями система просто возьмёт и исчезнет.

— Она и не исчезнет, — покачал я головой. — Она просто перейдёт из рук в руки. Вот только в армию зайдут деньги. Зайдёт то, чего там ни в коем случае не должно быть. И вопрос денег раздерёт армию на части. К двухтысячным годам всё вернётся или начнёт возвращаться обратно. Вот только что конкретно будет в двухтысячных, я тебе уже не скажу — меня в России тогда уже не было.

Я откинулся на спинку кресла и снова посмотрел на гипсового Ильича.

— Кстати, если волнуешься за загородный дом, то и правда не стоит. Можно прямо сейчас прикупить пару-тройку дачных домиков в каком-нибудь скромном дачно-огородном кооперативе. И плюс дом в деревне — в одном очень хорошем районе. Купить за копейки и просто забыть на пару лет. А потом за эти сотки тебе такой загородный дворец отстроят или предложат за них столько денег, что голова пойдёт кругом. Правда, дом будет не в самом этом районе, а чуть дальше, да и землю тебе обменяют с огромной доплатой.

Пётр Васильевич прищурился, в его взгляде вновь вспыхнул профессиональный интерес:

— И ты знаешь, где конкретно это будет?

— Знаю, — кивнул я. — Но с одним условием: один дачный домик мой

— Ну-ну, комбинатор, — хмыкнул полковник, удобнее усаживаясь в кресле. — Давай, излагай. Нам до вылета всё равно делать нечего.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и начал раскладывать ему картину будущего:

— Вот смотри, Пётр Васильевич. Сейчас у нас на дворе восемьдесят седьмой год. Что такое для советского человека подмосковное направление по Рублёво-Успенскому шоссе? Для большинства — это просто узкая, петляющая асфальтовая нитка, зажатая сосновым бором и постылыми заборами. Это закрытая зона. Там стоят государственные дачи ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета, Совмина, дачи академиков, генералов и Четвёртого главного управления Минздрава. Посторонний человек туда даже на велосипеде просто так не заедет — на каждом повороте будка ГАИ и оперативный дежурный. Вон, Барвиха, Жуковка, Николина Гора, Усово — там тишина, сосны шумят, спецпайки развозят, и пожилые маршалы с писателями гуляют по дорожкам. Земля там государственная, она ничего не стоит, потому что в СССР земля не продаётся.

Пётр Васильевич медленно кивнул:

— Ну, всё правильно. Правительственная трасса, охраняемый объект. При чём тут твои дачные домики?

— А при том, — продолжил я, — что пройдёт буквально пять-семь лет, и вся эта советская идиллия рухнет к чертям. Перестройка закончится, партию разгонят, а вместе с ней лопнет и сама система государственных дач. И на смену старой номенклатуре придут совсем другие люди. Люди с огромными, неконтролируемыми наличными деньгами. Банкиры, водочные короли, сырьевые бароны, бандитские авторитеты и вчерашние комсомольские вожаки, успевшие подмять под себя приватизацию. И всем им до зарезу потребуется статус. А какой главный символ статуса в Москве? Жильё там, где раньше жила высшая каста — кремлёвские вожди.

Я подался немного вперёд, понизив голос:

— Рублёвка превратится в мекку новоявленных нуворишей. Через несколько лет здесь начнётся настоящий земельный психоз. Цены на землю взлетят до небес — сначала сотни долларов за сотку, потом тысячи, а к началу двухтысячных — десятки тысяч долларов за одну-единственную сотку! Не за гектар, не за дом — за кусочек земли размером десять на десять метров! Старые деревянные дачи академиков и генеральские избы начнут сносить бульдозерами, а на их месте вырастут трёхэтажные замки из красного кирпича с глухими четырёхметровыми бетонными заборами, камерами видеонаблюдения и вооружённой охраной. Каждая подмосковная деревенька вдоль трассы превратится в ярмарку тщеславия. У кого глубже бассейн, у кого выше забор, у кого круче вертолётная площадка.