Ближе к центру сказка закончилась. Нас жёстко тормознул патруль ВАИ. Оно и понятно: обшарпанному, заляпанному армейскому уазику с немосковскими номерами кататься по столице не полагалось.

Зорин тут же попытался блеснуть грозными красными корочками, приоткрыв запотевшее стекло. Но увы — столичный асфальт быстро обламывает провинциальную борзость. Ваишники и бровью не повели. Корочки не проканали. Строгий лейтенант в белой портупее вежливо, но непреклонно потребовал документы у всех. Пришлось и Наташе, и мне лезть за бумагами.

После этого показательного щелчка по носу Зорин окончательно заскучал. Уткнулся подбородком в воротник шинели и всю дорогу молчал как сыч.

Я искоса поглядывал на его насупленный профиль и мысленно усмехался. Так-так, Илья Игоревич. Папаня со взором горящим. Ведь если вдуматься — помимо очевидного эго и слабости к молодым женщинам (роскошная Наташа под боком явно тешила его самолюбие), нежелание перемен было у него абсолютно логичным. Понятно же, за какое старое он держится. При этой угасающей системе у него есть всё: прочное положение, уважение подчинённых, понятная цель, статус и верная краля рядом. Зачем ему перемены? Перемены для него — личная смерть. И вот он, болезненно упрямый идеалист, пытается соломинкой остановить летящий под откос бронированный танк истории.

Вот только кто ему это объяснит? Уж точно не семнадцатилетний «провидец» с заднего сиденья.

Выскочив из Москвы, мы снова помчались — теперь на север. Через полчаса въехали в густой лес, который минут через десять так же резко оборвался, и мы упёрлись в шлагбаум.

На этот раз нас встречали не суровые ваишники, а сержант милиции в новеньком тулупе — из спецдивизиона охраны. Поначалу он скользнул по нашему облезлому армейскому чуду презрительным, скучающим взглядом столичного стража: мол, куда вас несёт, провинция, тут вам не лесоповал. Но Зорин, не меняя хмурого лица, протянул в окно спецпропуск и те самые «непробиваемые» корочки.

Сержант вальяжно взял их, удалился в тёплую будку — и вернулся на удивление быстро. Куда только делась спесь. Поднял шлагбаум, козырнул и даже вежливо махнул нам на прощание рукой.

И мы въехали. Прямо в 21 век.

За высоким забором лежал совсем иной, отрезанный от советской серости мир. Двух- и трёхэтажные кирпичные коттеджи с огромными окнами, кованые ажурные ограды, укрытые на зиму плотными чехлами декоративные фонтанчики, которые летом, должно быть, лениво журчали под вековыми соснами. УАЗ мягко катил по идеально расчищенной дороге сквозь живописный заснеженный посёлок. Вокруг стояла звенящая, благородная тишина — покой и сытое, вековое довольство.

Я прекрасно понимал, куда мы приехали. Закрытый заповедник для партийной и номенклатурной элиты.

Это что же получается, граждане хорошие? Денег в стране нет, но вы там держитесь? Вы тут, за глухим трёхметровым забором в сосновом бору, красиво отдыхаете под импортный балычок и французский коньяк, а рабочее быдло пусть за синей варёной колбасой да талонами на сахар часами на морозе выстаивает?

В биржевой торговле есть термин — «стадный синдром», эффект толпы. Чем больше народу безумно скупает бесперспективный актив, тем правильнее каждому кажется его собственное решение. Цена летит в космос, раздувается гигантский смертельный пузырь, готовый вот-вот лопнуть, но толпа всё хапает и хапает — потому что «все же берут».

Так и вся наша огромная неповоротливая страна жила в этом затянувшемся иллюзорном пузыре стабильности. Покупали ложь, покупали дефицит, верили в вечность системы. До тех пор, пока Михаил Сергеевич со своей гласностью не попытался открыть людям глаза. Открыл — на свою же голову, и первым огрёбся по полной, когда пузырь лопнул, похоронив под обломками и его самого, и всю эту дряхлую элиту, что так уютно отдыхала за ажурными заборами.

Зачем им перемены? Перемены для них — личная смерть.

УАЗ мягко притормозил у красивого двухэтажного дома. И вот тут я невольно присвистнул про себя.

У крыльца, припорошённая снегом, стояла «Чайка».

Так-так. «Чайка». Не «Волга» даже — «Чайка». Машина, которую в стране не купишь ни за какие деньги, потому что она в принципе не продаётся: только по спецразнарядке, только высшему эшелону, министрам да членам ЦК. Если хозяин этого дома катается на «Чайке» — значит, сидит он где-то очень, очень высоко. Гораздо выше скромного полковника Зорина.

И тут я задумался. Если Пётр Васильевич — а я почти не сомневался, что дом его, — живёт вот так, то либо он совсем не тот, за кого себя выдаёт, либо в самом КГБ верхушка давно устроилась куда сытнее, чем полагается скромным рыцарям плаща и кинжала.

Впрочем, что я вообще знал о них, о настоящих? Только то, что читал потом, в $1990$-е. А тогда, в $1990$-е, было модно всё поголовно поливать грязью, лить помои вёдрами — контора, партия, всё скопом. Правда там мешалась с враньём так, что не разберёшь. А потом… потом мне уже стало не до того. Я варился в собственном котле, в другой стране, в другой жизни.

Странная всё-таки штука судьба. И что же я такого натворил в той, прошлой жизни, что вселенная взяла и зашвырнула меня обратно сюда, в этот стылый сосновый бор $1987$-го? Хотя нет. Глупо философствовать. Может, и не было никакого высшего замысла. Может, просто атом какой-нибудь встал не туда — и вот я здесь. Ищи потом смысл там, где его нет.

Мы вышли из машины и поднялись на крыльцо.

Дом внутри оказался — тихий, сдержанный и по-настоящему красивый. Весь интерьер просторной гостиной сочетал в себе черты викторианской респектабельности и тяжелого английского стиля, густо замешанного на номенклатурной роскоши. Никакого аляповатого шика с коврами на стенах и чехословацким хрусталем в серванте, который я успел повидать в этой жизни. Стены от пола до середины были обшиты филенчатыми панелями из благородного темного мореного дуба, переходившими выше в тисненые обои глубокого винного оттенка. Пол устилал тяжелый шерстяной ковер ручной работы с приглушенным персидским узором, скрадывавший любые шаги.

У массивного камина, облицованного зеленоватым мрамором, расположились два глубоких кожаных кресла «Честерфилд» с характерной каретной стяжкой, . Рядом на лакированной дубовой тумбе т новенький японский телевизор Sony Trinitron — вещь безумно дорогая и статусная.

Но всё это будто нарочно отступало на второй план, уступая место настоящему антиквариату.

В углу гостиной возвышались исполинские напольные часы конца XIX века в футляре из шпона пламенного махагони, увенчанные резным карнизом с латунными фиалами. Сквозь тяжелое стекло выверенно раскачивался массивный маятник, а за резным циферблатом, украшенным диском фаз Луны и гравировкой старинного лондонского мастера, мерно и гулко, словно само время, билось механическое сердце дома. Каждые пятнадцать минут часы издавали глубокий, бархатистый перезвон .

По стенам, подсвеченные скрытыми софитами, висели картины — явно недешёвые и явно не из комиссионок. Мой взгляд из будущего сразу выхватил четыре подлинных шедевра русской классической школы и европейского реализма.

Такие вещи в 1987 коллекционировали именно те, кто уже понимал: бумажные деньги — тлен, а вот холст хорошего мастера и старое золото переживут любую власть. Модно сейчас было вкладываться в это. Дальновидно.

Ну что тут скажешь. Видал я дома и покруче — в той, будущей жизни. Так что робеть и открывать рот от восторга я не собирался.

Мои сопровождающие — Зорин и Наташа — как-то сами собой замялись у порога. Топтались, не проходя дальше прихожей, будто ждали приглашения. И вот это было любопытнее самого дома.

А я, не будь дурак, спокойно, как был, в обуви, прошёл в большую прихожую-холл и по-хозяйски уселся на широкий кожаный диван.

Пусть смотрят.

Потому что до меня начало доходить главное. Кто-то очень неглупый и очень влиятельный нарочно устроил всю эту мизансцену. И «Чайку» у крыльца, и то, что грозного полковника Зорина здесь мурыжат у порога, как мальчишку на побегушках. Всё это говорило об одном: хозяин дома хотел, чтобы Зорин отчётливо понял своё место. Что он тут — никто. Пешка, доставившая посылку.