Он замолчал. Эхо его последних слов ещё отражалось от окрестных гор, а над плато уже стояла та особенная тишина, которая бывает только в самые важные минуты. Кирилл смотрел на неровные ряды рабочих, выстроившихся вдоль котлована, на их обветренные лица, на руки, ещё минуту назад державшие лопаты, а теперь прижатые к шапкам в почтительном поклоне. Он видел их и одновременно не видел. Его взгляд был устремлён куда-то дальше: сквозь время, сквозь ещё не возведённые стены, сквозь годы, которые отделяли этот майский день от грядущих испытаний.

Он знал то, чего не знал никто из стоявших здесь. Знал, что через полтора десятилетия мир захлебнётся в войне, какой ещё не видело человечество. Что пулемёты и гаубицы сожрут миллионы жизней, и победит в этой мясорубке не самый храбрый, а самый умный и технически оснащённый. Что офицеры, которые выйдут из этих стен, поведут в бой армию, и от их решений будет зависеть, вернутся ли солдаты домой или останутся лежать в безымянных окопах.

Именно поэтому он строил не просто училище. Не юнкерскую школу, где муштруют шагистику. Он строил мозг будущей армии. Место, где научатся мыслить очень быстро, точно, на опережение. Где поймут, что война это не только доблесть, но и математика, логистика, инженерное дело. Где привыкнут читать карты, считать тонны угля и снарядов, понимать язык радио и мотора.

Молодой уральский инженер Гуляев, стоявший чуть поодаль, смотрел на императора с тем же выражением, что и рабочие, смесью почтения и скрытого восторга. Для него эта стройка была делом чести. Для Кирилла была делом жизни. Он помнил, как три года назад, ещё в прошлой жизни, изучал отчёты о состоянии военного образования в России и ужасался тому, насколько оно отстало от европейского. Теперь он менял это своими руками.

Он повернулся к Гуляеву и, понизив голос, добавил уже не для толпы, а лично для него: — Александр Павлович, помните: это не просто здание. Это наше будущее. И оно должно выстоять не только против времени, но и против любой глупости. Стройте так, чтобы через сто лет сюда приходили и говорили: вот с этого начиналась победа.

Гуляев молча кивнул. Он понял.

Когда он закончил, священник окропил камень святой водой и прочитал молитву. Затем Кирилл взял мастерок, который ему подал Гуляев, и собственноручно нанёс немного раствора на углы гранитного блока, прилаживая его к заранее приготовленной постели из цемента. Это был чистый символизм, но символизм, который понимали все: император не просто повелел, а он участвует. Он рядом.

Раздались крики «Ура!», и эхо многократно отразилось от окрестных гор. Рабочие, почти все до одного простые мужики, набранные из окрестных деревень и с уральских заводов, смотрели на своего царя с тем особенным выражением, которое Кирилл уже привык видеть у людей, впервые столкнувшихся с ним вживую: смесь почтения, восторга и какого-то светлого, почти детского удивления. Молодой, рослый, в простой солдатской шинели, накинутой поверх рабочей косоворотки, он стоял с лопатой в руках и смотрел на императора так, словно тот сошёл к нему с иконы. Кирилл, встретив его взгляд, кивнул ему и сказал:

— Вот ты, братец. Как зовут?

Мужик вытянулся в струнку, лопата дрогнула в руке.

— Егор, Ваше Императорское Величество. Из-под Перми мы.

— Хорошо, Егор. Ты ведь знаешь, что ты здесь строишь?

— Академию, Ваше Величество. Для офицеров.

— Правильно. И когда твои дети вырастут, может быть, кто-то из них будет в ней учиться. А может, и ты сам ещё поработаешь тут не только как строитель, а откроешь своё дело, будешь подряды брать. Кто хорошо работает, тот всегда в цене. Понял?

Мужик закивал, не в силах вымолвить больше ни слова. Кирилл хлопнул его по плечу и пошёл дальше, сопровождаемый Гуляевым, который на ходу показывал ему детали площадки.

Они обошли будущую территорию академии по периметру. Гуляев рассказывал, что камень для фундаментов берут из местного карьера: гранит плотный, надёжный, выдержит любую нагрузку. Кирпич для стен будут делать здесь же, из местной глины. Лес для перекрытий свой, уральский, отборный. Кровлю решили делать металлическую, чтобы не боялась уральских ветров и морозов. Отопление будет паровое, от центральной котельной, которая станет одновременно и учебным пособием для слушателей-инженеров. Водопровод проложат от горного источника, который даёт чистую воду безо всякой очистки. По всему выходило, что стройка идёт с таким запасом прочности, что здания эти простоят века.

Кирилл слушал, задавал вопросы, уточнял детали, но в голове его уже складывалась картина не просто строительной площадки, а будущего учебного процесса. Он представлял себе, как через три или четыре года по этим дорожкам пойдут курсанты в новой форме, не той, что носят в юнкерских училищах, а особой, разработанной специально для академии. Как в аудиториях зазвучат лекции по баллистике, стратегии, военной экономике, логистике. Как в лабораториях будут ставить опыты с новыми взрывчатыми веществами и сплавами. Как на полигоне загрохочут первые орудия, созданные здесь же, на опытном заводе. Как в стратегическом павильоне офицеры будут двигать флажки по картам, разыгрывая сражения, которые ещё не произошли. И всё это будет работать на одну цель: сделать русскую армию умной, быстрой и технически превосходящей любого возможного противника.

— Александр Павлович, — сказал он, когда они вернулись к экипажу, — я доволен тем, что вижу. Но помните, о чём мы говорили в прошлый раз. Лабораторное оборудование должно быть лучшим, не жалейте денег на приборы. И преподавателей ищите уже сейчас. Не ждите, пока здания будут готовы. Пишите профессорам в Москву, в Петербург, в Дерпт, за границу. Предлагайте им жалованье вдвое против университетского, казённые квартиры, право на исследовательскую работу. Мы должны собрать здесь цвет науки, а не тех, кто не нашёл себе места в других местах.

Гуляев кивнул и, помедлив, спросил:

— Позвольте вопрос, Ваше Величество. Вы говорили, что академия должна быть лучшей в Европе. Но конкуренция у нас серьёзная: немецкий генеральный штаб, французские, английские военные колледжи. С кем вы хотите мериться в первую очередь?

Кирилл задумался всего на мгновение. Ответ у него был готов давно.

— Ни с кем, — сказал он. — Я не хочу мериться. Я хочу, чтобы через десять лет немцы и англичане сами мерились с нами. Чтобы они приезжали сюда, смотрели нашу программу, наши лаборатории, наши полигоны и говорили: «Нам есть чему поучиться у русских». Вот тогда мы сделаем своё дело. Хотя нет, хватит уже со всеми делиться нашими секретами. Пусть для них будет огромным сюрпризом откуда у нас такие серьёзные изменения.

Кирилл кивнул и в последний раз обвёл взглядом плато. Он знал, что эта стройка будет долгой и трудной. Что она потребует миллионов рублей, тысяч рабочих рук и многих лет, прежде чем из этих котлованов поднимутся корпуса. Но он знал и другое: сегодня здесь был заложен не просто камень. Здесь был заложен фундамент будущей русской армии: умной, быстрой и беспощадной. Такой армии, которую еще никто в мире никогда не видел. А у нас она будет именно такой, непобедимая армия.

Он сел в экипаж. Лошади тронули. Позади осталась стройка, которая теперь, после его визита, получила не только официальное высочайшее благословение, но и тот заряд уверенности, который даёт людям сознание, что они делают что-то по-настоящему великое. Впереди была станция, поезд, долгая дорога обратно в Петербург и новые дела. Но где-то в глубине души Кирилл знал, что этот день, он один из тех, ради которых он живёт. Потому что здесь, на этом уральском плато, он сегодня положил начало не просто академии. Он положил начало новой армии. И если однажды эта армия выиграет войну, которая ещё не началась, то первый камень в эту победу был заложен сегодня.

В Петербург Кирилл вернулся в начале июня, когда город уже вступил в пору белых ночей, ту странную, призрачную пору, когда солнце лишь ненадолго прячется за горизонт и небо над Невой всю ночь напролёт хранит бледный, серебристый свет, похожий на отблеск далёкого пожара. Он любил это время больше всех других петербургских сезонов, может быть, потому, что в белые ночи город, обычно холодный и надменный, становился почти приветливым, а может быть, потому, что сам он в эти ночи спал ещё меньше обычного и, стоя у открытого окна, мог часами смотреть на пустынные набережные, думая о том, что сделано и что ещё предстоит сделать.