От завода до плато, где строилась военная академия, было около двух часов езды. Дорога шла в гору, петляя среди соснового леса. Воздух становился всё чище и чище, и вскоре открылось плато: огромное, ровное, как стол, пространство, окружённое с трёх сторон невысокими горами. Здесь, на высоте, было тихо, только ветер гудел в соснах да где-то далеко стучали топоры. Строительство академии началось чуть больше года назад, и за это время на плато успел вырасти целый городок. Главный корпус это было трёхэтажное здание из серого уральского гранита и он был уже подведён под крышу. Рядом с ним, чуть ниже по склону, стояли лабораторный корпус и корпус опытного завода, тоже почти готовые. Жилые корпуса для курсантов и преподавателей, выдержанные в том же строгом стиле, замыкали периметр с юга и востока. Над всем этим возвышался флагшток, на котором пока не было флага, но уже угадывалось его будущее место.

Гуляев провёл императора по этажам главного корпуса. Внутри ещё пахло штукатуркой и свежим деревом. В больших аудиториях, рассчитанных на пятьсот человек, уже стояли кафедры и первые ряды скамей, привезённые из пермских столярных мастерских. В лабораторном корпусе монтировали оборудование: физические приборы, химические реактивы, станки для опытных работ. Гуляев рассказывал, что преподавателей начали искать заранее, как велел император. Уже дали согласие несколько профессоров из Петербурга и Москвы, двое из Дерпта и один из Германии, он специалист по баллистике. С ними заключены контракты, к осени прибудут на место. Первый набор курсантов в количестве сто пятьдесят человек планировалось провести сразу после сдачи первой очереди. Гуляев обещал, что к осени 1898 года главный корпус, лаборатории и жильё будут готовы принять первых слушателей.

Кирилл слушал его внимательно. Он видел, что Гуляев относится к стройке как к собственному детищу, и это было хорошо. Но, проходя по пустым ещё аудиториям, он вдруг остановился и, положив руку на косяк свежеокрашенной двери, произнёс: «Лучшее это враг хорошего. Не увлекайтесь деталями в ущерб срокам». Гуляев понял его с полуслова. Да, можно ещё год полировать гранит и доводить до совершенства каждую аудиторию. Но армии нужны офицеры нового типа сейчас, а не через пять лет. Поэтому сдать первую очередь вовремя, а дошлифовывать уже в процессе работы. Это и был главный урок, который Кирилл хотел преподать своему лучшему инженеру: скорость имеет значение. Особенно когда речь идёт о подготовке к войне.

Они спустились к экипажу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая плато в золотисто-розовые тона. Кирилл в последний раз обвёл взглядом стройку, вдохнул чистый горный воздух и, садясь в экипаж, сказал: «Я вернусь через год. И хочу видеть здесь курсантов. Не строителей. Курсантов». Гуляев кивнул. Он уже знал, что спорить с императором, когда тот говорит таким тоном, бесполезно. Да и не хотелось спорить.

В поезде, уже на пути к Томску, Кирилл открыл путевой дневник и записал:

«Пермь. 7 июня 1897 года. Станкостроительный завод: вышел на мощность сто станков в год. Качество растёт. Первые стипендиаты конкурса талантов приступили к обучению. Шестаков в деле. Военная академия: главный корпус и лаборатории под крышей. Срок осень 1898 года, первый набор будет сто пятьдесят курсантов. Гуляеву напомнил: лучшее это враг хорошего. Деталями не увлекаться. Через год приеду снова. Проверю лично».

К середине июня 1897 года императорский поезд, следовавший по Транссибирской магистрали на восток, достиг станции Тайга, небольшого, но быстро растущего посёлка, ставшего важным железнодорожным узлом. Здесь, среди бескрайних сосновых лесов, от главного хода ответвлялась ветка, уходившая на север, к Томску. Вернее, должна была ответвляться, но пока что на картах она значилась лишь пунктиром, а на местности представляла собой прорубленную просеку и горы щебня, ждущего укладки. До самого Томска рельсы ещё не дошли, и дальнейший путь можно было проделать только по старинному Сибирскому тракту.

Кирилл покинул поезд на станции Тайга ранним утром. На перроне, затянутом утренним туманом, пахло паровозным дымом и свежераспиленным лесом. Грузчики в промасленных фуфайках перекатывали бочки, сновали торговки с пирогами, а у путей стояли штабеля шпал и рельсов, приготовленных к отправке. Император, одетый в простой дорожный костюм, ничем не выделялся среди прочих пассажиров. Его адъютант и двое офицеров охраны в штатском держались поодаль, изображая служащих, сопровождающих столичного чиновника.

У крыльца станционного буфета их ждал экипаж: добротная рессорная коляска, запряжённая четвёркой сытых лошадей. Кирилл занял место внутри, поплотнее закутавшись в дорожный плед, и кортеж тронулся в путь. Дорога на Томск пролегала через густые пихтовые леса, перемежавшиеся обширными вырубками и редкими деревушками. Колеса то и дело подпрыгивали на корневищах, и вознице приходилось объезжать глубокие рытвины, размытые весенними дождями. В воздухе стоял тяжёлый, смолистый запах хвои, смешанный с пылью, а над лошадьми вились тучи гнуса. Путь занял почти весь день, и лишь к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, на высоком берегу Томи показались купола и крыши Томска.

Город, насчитывавший уже около пятидесяти тысяч жителей, встретил императора привычным для сибирских городов сочетанием купеческого размаха и окраинной простоты. Деревянные особняки с резными наличниками соседствовали с приземистыми лабазами; по улицам, мощённым где булыжником, а где просто досками, сновали экипажи и пешеходы. Но Кирилл почти не смотрел по сторонам. Он направлялся на окраину, к тому месту, где под вывеской «Томский химический завод № 2» скрывался один из самых секретных проектов его царствования.

Завод строился на излучине реки, в окружении старого соснового бора. Высокий дощатый забор и усиленная охрана: бывшие жандармы в форме заводской стражи, надёжно отгораживали его от посторонних глаз. По документам здесь должно было разместиться производство анилиновых красителей, спрос на которые в текстильной империи был поистине огромен. Но едва коляска въехала в ворота, Кирилл увидел то, чего не могло быть на обычном красильном заводе: герметичные чаны из нержавеющей стали, прецизионные весы, сложные стеклянные ректификационные колонны, доставленные кружным путём через Швецию и Ригу. Строительные леса ещё не везде убрали, но главный производственный корпус был уже подведён под крышу, а в котельной монтировали паровой котёл.

Начальник строительства, немолодой инженер-химик, выписанный из Казани, провёл императора по цехам, докладывая о темпах работ. Три смены, вольнонаёмные и заключённые, всего около четырёхсот человек возводили завод с невиданной скоростью. Первая очередь обещала быть готова к зиме. Но главное, ради чего Кирилл проделал этот долгий путь, находилось не в главном корпусе, а в небольшом флигеле, стоявшем особняком за второй линией ограждения.

Внутри флигеля было тихо и светло. Пахло этанолом, уксусной кислотой и ещё чем-то неуловимо аптечным. Вдоль стен стояли застеклённые шкафы, уставленные колбами, ретортами и банками с реактивами. За длинным столом, заваленным лабораторными журналами, сидел бледный человек в безупречно белом халате. При виде вошедшего императора он поднялся, и в его глазах, за стёклами очков, мелькнула настороженность. Феликс Хоффман тот самый химик, ещё недавно работавший в немецком Эльберфельде на концерн байер, а теперь волею судеб оказавшийся в Сибири, всё ещё не до конца понимал, кто он здесь: пленник или гость.

Кирилл отпустил охрану и остался с химиком вдвоём. Он знал, через что прошёл этот человек. Люди великого князя Владимира Александровича инсценировали его гибель, вывезли из Германии и доставили в Томск, где ему предоставили лабораторию, помощников и всё необходимое для работы. Но душевная рана от насильственного разрыва с прошлым не могла зажить быстро. Император начал разговор без давления: спросил о чистоте реактивов, о качестве стекла, о том, как проходит синтез. Хоффман отвечал сухо и сдержанно, явно ожидая подвоха.