Второй год своего правления Кирилл начал с того, что велел принести ему статистические выкладки по смертности. Это была не та просьба, которую ожидают от молодого императора, только что вернувшегося из большой поездки по стране и готовящегося к коронации. Обычно в таких случаях государь интересуется сводками политическими, отчётами министерств, бюджетами, донесениями из-за границы, но справка о том, сколько человек умерло в империи за прошлый год от чахотки и дизентерии, обычно лежит где-то в самом низу списка государственных приоритетов. Но Кирилл знал то, чего не знали его сановники. Он знал, что сила государства не в количестве пушек и не в золотом запасе. Сила государства в людях. В их мышцах, в их лёгких, в их способности работать, воевать, рожать и растить детей. А люди в России умирали так же часто, как рождались, и это уравнение сводило на нет любые демографические приросты.

Цифры, которые ему принесли, не были для него неожиданностью: он знал их и раньше, из учебников, из мемуаров, из статистических сборников, которые изучал ещё в прошлой жизни. Но одно дело это читать их там, в новосибирской высотке, попивая виски. Другое дело это держать в руках бумагу, которая сообщает тебе, что из каждой тысячи родившихся младенцев почти триста не доживают до года; что от туберкулёза ежегодно умирает столько людей, сколько не уносит иная война; что средняя продолжительность жизни в империи едва переваливает за тридцать лет; что рабочий на заводе, получивший травму, в большинстве случаев оказывается выброшенным на улицу без всякой помощи и что единственной его надеждой становится милостыня или скорая смерть. Это была не просто статистика. Это был приговор, который он, император, не мог и не хотел оставлять в силе.

Он вызвал к себе Витте и министра внутренних дел Горемыкина: старого, осторожного чиновника, которого Кирилл пока не трогал, потому что тот не мешал, но и не помогал. Разговор предстоял непростой, и Кирилл знал, что Горемыкин будет сопротивляться: любой шаг в сторону социального законодательства казался старой бюрократии опасной уступкой духу времени, чуть ли не социализмом. Но Кирилл давно решил, что не даст предрассудкам загубить дело, и если нужно, то пойдёт на прямой конфликт.

Когда оба министра уселись за стол, Кирилл без предисловий положил перед ними сводку смертности и заговорил с той холодной, спокойной убеждённостью, которая действовала на чиновников сильнее любых окриков.

— Господа, вы видите эти цифры. Я могу пересказать их вам, но суть вы уловите сами. Российская империя теряет людей с такой скоростью, как будто мы каждый год ведём небольшую, но кровопролитную войну. Только эта война, она не с внешним врагом. Она с болезнями, с антисанитарией, с нищетой и с отсутствием всякой медицинской помощи для тех, кто не в состоянии заплатить врачу. Я хочу это изменить. И я начну с тех, кто работает на заводах, на фабриках, на рудниках, на железных дорогах. С тех, кто строит нашу промышленность. Я хочу ввести в России систему обязательного страхования рабочих.

Кирилл замолчал, давая министрам время осмыслить услышанное, а сам мысленно вернулся в тот день, когда эта идея впервые пришла ему в голову. Это было не в кабинете, не над сводками смертности, не в разговоре с кем-то из советников. Это было там, в прошлой жизни, в промозглом ноябрьском Новосибирске, когда он, ещё молодой специалист, впервые попал на старый машиностроительный завод, которым ему предстояло управлять. Он помнил отсутствие нормальной вентиляции. Помнил лица рабочих: серые, усталые, с тем особым выражением обречённости, какое бывает у людей, давно махнувших на себя рукой. И помнил цех, в котором из двенадцати станков работали только четыре, потому что остальные операторы болели, пили или просто не вышли, зная, что штраф всё равно не заплатят, так как нечем.

Тогда он, ещё не обременённый опытом государственного управления, но уже умеющий считать деньги, сделал простой арифметический расчёт. Завод терял около сорока процентов рабочего времени из-за болезней и травм, которых можно было избежать. Бутылка водки стоила дешевле, чем приём у врача, и рабочие лечились водкой, а не медициной. Текучка достигала половины состава за год: люди приходили, через месяц-два заболевали или спивались и уходили, уступая место таким же отчаявшимся. Он тогда впервые подумал о том, что здоровье работника это не его личное дело. Это производственный фактор. Такой же, как качество станков, наличие сырья или пропускная способность железной дороги. Если этот фактор не контролировать, всё остальное теряет смысл.

Теперь, глядя на статистику смертности в Российской империи, он видел ту же картину, только в масштабах всей страны. Тридцать лет это средняя продолжительность жизни. Триста младенцев из тысячи не доживают до года. Туберкулёз, тиф, дизентерия выкашивают целые деревни. Рабочий, получивший травму на производстве, выбрасывается на улицу без всякой помощи. Солдат, призванный из деревни, приходит в армию уже больным: с грыжей, с рахитом, с хроническим недоеданием. О каком величии империи можно говорить, если её народ живёт меньше, чем крестьяне в средневековой Европе? О какой армии, если половина призывников не может держать строй из-за слабости? О какой промышленности, если самый ценный ресурс в виде человека расходуется так бездарно?

Он посмотрел на Горемыкина, который всё ещё перебирал бумаги на столе, и подумал о том, что этот старый, опытный чиновник искренне не понимает главного. Он видит в страховании рабочих очередную обузу для казны, уступку моде, заимствование с Запада. Он не понимает или не хочет понимать, что речь идёт о фундаменте. О том, на чём будет стоять вся его промышленность, вся его армия, вся его власть. Потому что власть, которая не заботится о своих подданных, рано или поздно теряет их: сначала в душе, а потом и физически. Бунты, революции, потрясения всё это рождается не из сытости, а из отчаяния. И отчаяние это копится годами, десятилетиями, пока однажды не прорывается наружу.

Он знал, чем закончилась эта история в той, другой России. Знал, но не хотел повторять. Поэтому сегодня он не просто вводил очередной указ. Он закладывал основание того, что потом назовут социальным государством. Медицинское страхование было только первым шагом. За ним последуют пенсии по старости, пособия по безработице, охрана труда на производстве. Всё это стоило денег, очень огромных денег, которые Витте, конечно же, найдёт, хоть и будет ворчать. Но это были вложения. Вложения в людей, которые окупятся сторицей, в виде растущей производительности, в виде здоровых солдат, в виде лояльности тех, кто поймёт: государство не враг им. Государство это защита.

Он перевёл взгляд на Витте и спокойно, словно продолжая прерванную мысль, добавил: — Я хочу, чтобы проект закона был готов через три месяца. И ещё одно, Сергей Юльевич: предусмотрите в нём не только страхование от болезней и увечий, но и пособие по временной нетрудоспособности. Рабочий, который временно не может работать, не должен умирать с голоду. Половины заработка хватит, чтобы он и его семья дожили до возвращения в строй. Это не милость. Это расчёт. Здоровый рабочий вернётся и снова будет давать прибыль. Больной и брошенный уйдёт навсегда. А нам не нужны те, кто уходит. Нам нужны те, кто остаётся.

Кирилл подошёл к окну и долго смотрел на серый петербургский двор, на мокрый снег, падавший на замёрзшую Фонтанку, на редкие фигуры прохожих, кутавшихся в шинели. Где-то там, за этой пеленой, за этими крышами, жили люди, о которых он сейчас говорил. Рабочие, чьи руки строили его заводы. Крестьяне, чьи спины кормили его армию. Солдаты, чьи ноги месили грязь на полигонах. Они не знали, что сегодня в Аничковом дворце император спорит с министрами о каких-то страховых кассах и больничных взносах. Они вообще мало что знали о том, что происходит за стенами дворцов. Но именно для них он всё это и затевал. Не для Витте с его бюджетными таблицами. Не для Горемыкина с его страхами перед новшествами. Для них.