Указ был составлен в тот же день. Он гласил, что в первую субботу мая 1897 года по всей Российской империи проводится Всенародный субботник, день добровольного труда на благо родного города или села. Всем губернаторам, городским головам и земским управам предписывалось организовать уборку улиц, парков, набережных и других общественных мест, обеспечить участников необходимым инвентарём, организовать вывоз собранного мусора. Участие в субботнике объявлялось делом сугубо добровольным, но при этом выражалась надежда, что никто из верноподданных не останется в стороне. Особая просьба была обращена к чиновникам, офицерам, учащимся и духовенству: подать пример личным участием. Императорская фамилия также будет участвовать в субботнике в Петербурге.

Когда указ был разослан, по столице поползли слухи. Газеты, ещё вчера обсуждавшие конкурс талантов и строительство новых заводов, теперь пестрели заголовками о предстоящем субботнике. Мнения разделились. Одни приветствовали идею, называя её «царским даром весне». Другие ворчали, что это барская затея, которая только отнимет у людей выходной. Третьи, самые консервативные, видели в этом что-то «революционное», как это так, царь будет мести улицу наравне с простолюдинами? Но большинство просто ждало. Ждало и гадало: выйдет ли сам император? Или всё ограничится циркулярами?

Первое мая 1897 года выдалось в Петербурге солнечным и тёплым, словно сама природа решила поддержать начинание. Уже к девяти часам утра на набережных, в скверах и на площадях стали собираться люди. Кое-где возникла даже толчея, столько желающих пришло. Городская управа выкатила телеги с мётлами, лопатами, граблями, вёдрами с известью и кистями. Владельцы лавок выставляли на тротуары бадьи с водой и угощение: бублики, квас, горячий чай. Настроение было приподнятое, почти праздничное.

Ровно в десять утра от подъезда Аничкова дворца вышел человек в простой рабочей блузе и высоких сапогах. Это был император. Рядом с ним шли Витте, Столыпин и несколько офицеров свиты, тоже одетых по-простому. Кирилл подошёл к первой попавшейся телеге, взял метлу и, не говоря ни слова, направился к набережной Фонтанки, где ещё вчера он заметил особенно много мусора. За ним, сначала робко, а потом всё увереннее, потянулись люди. Через час на набережной работали уже сотни человек: мели тротуары, собирали прошлогоднюю листву, белили стволы деревьев, чинили покосившуюся ограду. Студенты вперемешку с чиновниками вытаскивали из канавы какой-то старый хлам. Толстый купец, сняв сюртук, орудовал лопатой. Гимназисты под присмотром учителя сажали липы вдоль аллеи. Где-то заиграл военный оркестр, не марш, а что-то весёлое, народное.

К середине дня Кирилл, отложив метлу, прошёлся по городу. Он видел, как на Дворцовой площади солдаты Преображенского полка разбирали старые, прогнившие подмостки, оставшиеся ещё с прошлогоднего парада. Видел, как на Выборгской стороне рабочие красили фасад заводской казармы. Видел, как в Летнем саду дамы из благотворительного общества высаживали цветы на клумбах. Телеграммы, приходившие из других городов, сообщали о том же: Москва вышла на уборку Бульварного кольца и Кремлёвской набережной, Киев чистил Крещатик, Нижний Новгород приводил в порядок откосы над Волгой, Одесса чистила Приморский бульвар. Даже в далёком Красноярске, где ещё недавно гремела стройка моста, люди вышли на улицы. Субботник действительно стал всенародным.

Вечером, когда солнце уже начало клониться к закату, Кирилл вернулся в Аничков дворец. Он был уставшим, но эта усталость была приятной, как после хорошо сделанной работы. За ужином он расспросил Стрепетова о том, как прошёл день в разных частях города. Тот докладывал, что мусора собрали столько, что городские свалки не справляются, и придётся вывозить ещё несколько дней. Но главное это не было ни одной потасовки, ни одного пьяного, ни одного недовольного. Люди расходились по домам с чувством исполненного долга.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну. Город в сгущающихся сумерках выглядел иначе, чем вчера. Он был чище. Свежеокрашенные ограды тускло блестели, побеленные стволы деревьев белели вдоль аллей, молодые липы, высаженные гимназистами, тянулись к небу. Он знал, что через неделю, через месяц кто-то снова бросит окурок на тротуар, кто-то выплеснет помои в канаву, и всё вернётся на круги своя. Но он знал и другое: сегодня эти люди почувствовали себя хозяевами своего города. Они впервые, быть может, поняли, что порядок зависит не от городового и не от царя, а от них самих. И это чувство, однажды проснувшись, уже не угаснет. Пусть не у всех, пусть не сразу, но семя было брошено. А значит, всё это было не зря.

Он сел за стол и записал в своём дневнике: «1 мая 1897 года. Первый всероссийский субботник. Участвовал лично. Результат: улицы чисты, люди довольны. Главное, они впервые работали вместе, без различия сословий. Это дорогого стоит. Повторить в следующем году». Затем, подумав, добавил: «Традиция. Нужно, чтобы это стало традицией».

За окном, в сгущающейся майской ночи, зажглись первые электрические фонари, те самые, которые ещё недавно были редкостью, а теперь освещали уже несколько улиц. Город засыпал. Чистый, обновлённый, полный надежд. И где-то в этой тишине, возможно, уже зарождалась новая Россия, та самая, о которой он мечтал.

В середине мая 1897 года, когда черёмуха в петербургских садах уже отцвела, уступив место первой сирени, а Нева окончательно очистилась от льда и теперь катила свои серые воды к заливу, Кирилл получил от адмирала Макарова короткую телеграмму. Она состояла всего из трёх слов: «Лодка готова. Жду». Он прочитал её, стоя у окна своего кабинета, и почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло и это был не страх, не волнение, а то особое, с трудом сдерживаемое нетерпение, которое всегда предшествовало важным испытаниям. Подводная лодка, заложенная почти два года назад, прошедшая через бесчисленные переделки, споры инженеров, нехватку средств и сомнения скептиков, наконец была готова к своему первому настоящему выходу в море. И он, император, должен был присутствовать при этом.

Он выехал в Кронштадт ранним утром 17 мая, не взяв с собой никого из министров, только адъютанта, охрану и неизменного Стрепетова. День выдался на удивление тихим и ясным, редкая удача для балтийской весны. Финский залив, ещё недавно серый и неприветливый, теперь лежал перед ним, как огромное зеркало, лишь слегка подёрнутое рябью от лёгкого восточного ветра. Вода была ещё холодна, не больше десяти градусов, но солнце уже пригревало по-летнему, и на пирсе Кронштадтского порта, куда прибыл императорский катер, было почти тепло.

Макаров ждал его на причале. Адмирал, одетый не в парадный мундир, а в простую морскую тужурку без знаков различия, выглядел уставшим, но довольным, так выглядит человек, который долго и трудно шёл к цели и наконец видит её перед собой. Рядом с ним стояли инженеры Балтийского завода, те самые люди, которые два года корпели над чертежами и переделывали узлы один за другим, и командир лодки лейтенант Белкин, молодой, но уже опытный моряк и спокойными, уверенными движениями. Чуть поодаль, у края пирса, покачивалась на воде сама лодка. Она была невелика, чуть больше десяти саженей в длину, с сигарообразным стальным корпусом, окрашенным в тёмно-серый, почти чёрный цвет. Над водой возвышалась только небольшая рубка с иллюминаторами и выдвижной вентиляционной трубой. Ничего лишнего, ничего для красоты, только функциональность, только расчёт.

Кирилл подошёл к краю пирса и долго стоял молча, разглядывая лодку. Он знал, что этот маленький, неказистый корабль это не просто первый подводный аппарат русского флота. Это был прообраз будущего оружия, способного изменить саму природу морской войны. Там, в другой истории, подводные лодки станут грозой океанов, они будут топить броненосцы и крейсера, блокировать порты и наводить ужас на торговые суда. И начиналось всё здесь, на этом пирсе, в этот майский день.