– Я одного опера из местных попросил, он ей подсадку подкинул на коридор. Мучается баб‑ба, но не признаётся. Буду колоть! – решился Айварс, заполучив справку о беременности. – А ты поручи‑ка выдернуть сюда героя‑любовника.

«Подсадкой» обычно называли агента или агентессу, которых подселяли в камеру к обвиняемому – расколоть на искренность. Подсадка в коридоре срабатывала хуже, не та обстановка.

– Пробуй. В поликлинике уверены, что Тюркина мутила с мужем убитой.

Леонид, отдав инициативу латышу, пригласил подозреваемую в кабинет. Евгения, оперативника из московских, попросил найти вдовца, а сам вернулся к Айварсу и забился в угол. Рижанин начал, даже не вставив бланк протокола в пишущую машинку. Выстрелил в лоб:

– Всеволод Гончаренко – отец вашего будущего малыша?

– Но какое это имеет отношение…

– Самое прямое. Он сделал вам ребёнка, но не хотел официального развода с Ниной. Та стала препятствием к вашему союзу. И кто‑то из вас двоих решил устран‑нить помеху. Но у Гончаренко алиби – был на службе. Вас же, гражданка Тюркина, свидетели видели вместе с потерпевшей в день убийства.

Про свидетелей Айварс чистосердечно сбрехал, но так уверенно, что даже Леонид на миг предположил, что в его отсутствие и правда нашли свидетеля совместного поменада убийцы и жертвы.

– Не убивала её я… Не виноватая! Нинка, сволочь, своего счастья не понимала. Володя – хороший. Не убивала!

Айвас медленно, но верно гнул ту же линию. Увещевал, что к беременной, ранее не судимой и вовремя признавшейся, строгих мер не примут. Правда, не уточнял, что же такое «нестрогие». Женщина колебалась и всё же стояла на своём.

После получаса боданий в кабинет заглянул опер и сообщил о приходе Гончаренко, Леонид шустро выскочил из кабинета, пока участковый не заглянул внутрь, не хотелось, чтоб тот раньше времени узнал, что Полина уже попала на разделочный стол.

– Здравствуйте, старший лейтенант. Давайте прогуляемся и поговорим в неформальной обстановке.

Герой‑любовник был молод, высок, молодцеват, ясное лицо не обезображено интеллектом.

– А что случилось?

– Случилось. Сейчас расскажу.

Они вышли вдвоём из УВД, участковый немедленно закурил. Леонид чувствовал в нём скорее вскипающее возмущение, чем опасения.

– Признаюсь, по поимке маньяка никаких подвижек у нас нет. Но относительно смерти вашей супруги внезапно всплыли новые факты. В том числе, что вы скоро станете отцом.

– Что за шуточки? – старлей нервно выкинул папиросу после всего‑то пары затяжек. – Моя жена мертва! Да и не смогли мы…

– С ней – нет. А гражданка Полина Тюркина беременна. И утверждает, что будущий ребёнок – от вас. О вашей любовной связи знает вся районная поликлиника, я лишь час оттуда. Дальше – больше. Квартиру вы получили с Ниной на двоих, в случае развода её бы не выселили, Тюркина живёт в общежитии. Куда вам с младенцем? Наконец, Тюркину видели в компании Нины в день убийства. Возможный мотив и возможность совершить преступление – как на ладони.

На минуту показалось, что участковый набросится на Леонида с кулаками, милиционер яростно двигал челюстью, лицо покрылось красными пятнами. С усилием пробормотал:

– Но изнасилование…

– А было ли оно? Спермы не обнаружено, а её и не найдём, если насильник надевал презерватив. Но когда женщина принуждается к соитию, у неё во влагалище сухо. Опытные насильники берут с собой смазку. Например – вазелин. Следов вазелина тоже нет. Ссадины? Их можно причинить любым предметом. Да хоть ножкой стула – для имитации сексуального воздействия на половые органы. Эксперт не может выяснить, ссадины прижизненные или нанесены немедленно после смерти.

– Ты обвиняешь меня, что я засунул жене ножку стула в п***ду, а потом её убил⁈

Вероятность драки приблизилась к абсолютной. Гончаренко не владел собой.

– У вас, старший лейтенант, имеется хилое алиби – находились на службе. Хилое, потому что спустя столько дней уже не установить ваше нахождение в каждый отрезок времени. Но у Тюркиной нет никакого алиби. И если подозревать вашу пару, как раз она тянет на первый номер.

– Полина убила Нину⁈ Лучшую подругу?

– Тем самым обеспечила себе жилплощадь и официального отца для ребёнка. Логика изуверская, но имеет право на жизнь. Вопрос прост до крайности: вы знали о её замысле до, или она похвасталась подвигом после? О милицейской карьере не беспокойтесь, на ней поставлен жирный крест. Тут уж другое решается – вам сидеть за соучастие или нет.

Красные пятна исчезли. Теперь участковый был просто бледен.

– Я не убивал… И не знал…

– Вы меня разочаровываете, – признался Леонид. – Всего полгода назад я сам носил милицейские погоны, был опером уголовного розыска. Попал под обвинение в убийстве женщины, провёл трое суток в КПЗ. Не представляете, как вас понимаю. Но мне помогли, виновный установлен, арестован и, думаю, уже получил причитающуюся пятнаху. А если вам никто не придёт на помощь, увы… Мы – управление по борьбе с беззакониями в органах внутренних дел, каждый снятый милицейский скальп идёт команде в зачёт. Врубаетесь, на каком волоске висите?

– Твою мать… Поля сказала мне лишь позавчера…

– Про убийство?

– Про беременность. Не любовница она мне! Ни рожи, ни кожи. Но как‑то зашла вечером к концу службы, принесла водки. Посидели, разговорились. Ну и… В общем, обещала моей не говорить. Потом ещё раз, и всё. После смерти Нины – ни разу!

Леонид кивнул. Отметил, что минуту назад участковый делал вид, что не знал о беременности Тюркиной. То есть не до конца откровенен и раскрывается лишь под нажимом. Значит, надо жать дальше. Продолжил:

– Вредно ей сейчас трахаться. Может беременность прерваться. Уже намекала – давай перееду к тебе?

– Какое «намекала»! Прямо требует, шкура. Иначе, говорит, к начальнику РОВД пойду: соблазнил, обрюхатил, теперь выгоняет.

– Допустим… Теперь соображайте, Всеволод. Если наиболее вероятные виновники в смерти Нины Гончаренко – ваша с Полиной парочка, но лично вы непричастны, то Нину убила… Подскажите, кто?

– Полинка… – из молодецких лёгких вылетел выдох, способный задуть костёр. – Чтоб её!

– Но доказательств для задержания пока не хватает. Ещё несколько дней упорной работы – найдём. Но вы можете помочь. Заодно очень сильно облегчите своё положение.

Заряженного на всемерное содействие московской группе, Леонид впихнул Гончаренко в кабинет, где Айварс безуспешно трепал нервы предполагаемой мокрушнице, его самого попросил выйти, этим двум гражданам надо бы переговорить с глазу на глаз. Едва дверь закрылась за участковым, латыш спросил:

– Он признался в убийстве?

– Нет. Но сейчас расколет подружку.

Пока следователь чесал репу и соображал, сколько статей уголовно‑процессуального законодательства они нарушают, организовав свидание тет‑а‑тет двум подозреваемым, из‑за двери донеслись звуки борьбы и сдавленный хрип. Айварс и Леонид рванули ручку двери, мешая друг другу. Увиденное отнюдь не делало чести старшему лейтенанту, какими бы мотивами тот не руководствовался: Гончаренко зажал рот беременной женщине и лупасил её по лицу.

– Уберите… Уберите его от меня… Я всё скажу! – заверещала та, когда прокурорские в две пары рук оттащили участкового. – Лучше в тюрьму, чем на улицу, он меня убьёт!

Леонид вытолкал Гончаренко в коридор, оставив Айварсу возможность протоколировать признание. Бить подозреваемого ради повинной – верх жестокости в духе НКВД и ежовщины, но если грех взял на себя второй подозреваемый, почему бы и не воспользоваться результатом?

У молодцеватого старлея психика явно не отличалась устойчивостью, гнев и агрессия сменились соплями. Мужчина в милицейской форме, хорошо хоть без кобуры с табельным, сидел на скамейке в коридоре, прижав обе пятерни к физиономии, и рыдал.

– Я любил Ни‑ину! Никогда бы не поду‑умал, что эта сучка…

И так далее.

«Сучка» выдала историю, что сообщила Нине о беременности от Всеволода, та пришла в ярость и полезла в драку, во время драки упала и разбила голову. Наслышанная о проделках маньяка, Тюркина смекнула, что сказка о самообороне выглядит неправдоподобно, и решила подделать картину в духе маньяческих нападений, стащив с убитой трусы и повредив подвернувшейся деревяхой половые органы.