Встречающая делегация была небольшой, но весомой: Марк и Алиса как хозяева, Лев и Арина. Воздух моментально наполнился напряжением, но не враждебным — испытующим.

Арина первая бросилась к матери, и та обняла её крепко, по-семейному. Потом она подошла к отцу. Семён Игнатьевич не обнял её. Он взял её за подбородок, приподнял её лицо и долго смотрел в глаза, словно проверяя, цела ли его дочь не только физически, но и духом. Удовлетворённо кивнул.

— Выросла, — произнёс он хриплым басом. — Окрепла.

Затем его взгляд перешёл на Льва. Он не подал руки. Просто измерил его с ног до головы. Лев выдержал этот взгляд, стоя прямо, не выказывая ни вызова, ни покорности. Он был бетой здесь, но на своей земле.

— Лев, — представился он просто.

— Семён Игнатьевич, — отозвался отец. — Слышал. Будем знакомы.

Алиса, с лёгкой улыбкой, взяла инициативу на себя, показывая гостям, где они остановятся — в том самом просторном гостевом доме, где жили братья-близнецы, вернувшиеся на Урал. Валентина Степановна тут же нашла общий язык с Алисой, и они удалились, унося с собой часть напряжения.

Но испытания для Льва только начинались. Семён Игнатьевич не стал откладывать в долгий ящик. Испытание первое, на силу, случилось тут же: проходя мимо кузницы, он указал на огромную, искривлённую ось от старой лебёдки. «Подержи, пока я посмотрю на эту наковальню». Лев, не моргнув, взял тяжеленную железку и простоял с ней двадцать минут, пока Семён Игнатьевич с видом знатока разглядывал инструменты. Мускулы на руках Льва вздулись, но дыхание оставалось ровным. Старый волк молча кивнул. Испытание второе, на выносливость и знание леса, последовало после обеда. «Покажи, где тут у вас лучшие участки под зимнюю охоту. Не по дорогам». Лев повёл его в чащу, не по тропам, а напрямик, через буреломы и ручьи, двигаясь с той же звериной лёгкостью, демонстрируя не только физическую форму, но и глубинное знание каждого дерева, каждого следа. Семён Игнатьевич шёл за ним, не отставая, его тяжёлое дыхание и цепкий, всё замечающий взгляд были единственной оценкой. Они вернулись затемно, и Лев почувствовал, как уважение старика к нему выросло, но главное испытание было впереди.

Испытание третье, самое важное — духа, — состоялось вечером, у костра, куда Семён Игнатьевич пригласил Льва «поговорить». Марк сидел рядом, наблюдая. Старый Альфа не задавал вопросов о чувствах. Он спрашивал о долге. «Ты здесь бетой считаешься?» — «Да». — «Значит, ты — щит. Меч в руках у Марка. Твоя воля — подчинять свою силу его решению. Так?» — «Моя воля — защищать стаю. Решение Марка — лучший путь к этому. Да». — «А если его решение будет ошибочным? Если он поведёт их на смерть?» Лев посмотрел прямо в огонь, его лицо было жёстким. «Тогда я найду способ остановить беду, не предавая его. Я найду другой путь для стаи. Но предательства не будет. Никогда». Семён Игнатьевич долго молчал, перебрасывая щепку в костёр. «Дочь моя, — начал он медленно, — она не ищет власти. Она ищет порядок. Равновесие. Она между мирами. Если ты рядом с ней будешь рваться к вершине, ты сломаешь её. Если будешь слаб — не защитишь. Тебе что от неё нужно? Альфа рядом с собой? Или… ты сам знаешь что?» Лев поднял на него глаза, и в пламени его янтарные зрачки горели. «Мне от неё нужно, чтобы она была жива. Счастлива. Чтобы у неё был дом, где не нужно выбирать, кто ты. Я могу дать ей защиту. И… тишину. Ту, что внутри. Я не буду тянуть её наверх. Я буду держать ту стену, за которой ей можно, наконец, опустить щит». Семён Игнатьевич замер. Потом медленно, почти незаметно, кивнул. Это было признание. Он увидел в Льве сильную бету. Опору. Стража очага. «Ладно, — хрипло сказал он. — Понял я тебя. Жениться собираешься по-нашему, по-стайному?» — «Если она согласится, и вы позволите». — «Наше позволение… ты его уже получил».

Тем временем Валентина Степановна за чашкой травяного чая с Ариной и Алисой проводила своё «испытание». Она расспрашивала не об опасностях, а о быте, о сне, о еде, слушала рассказы Алисы. И по мере разговора её лицо светлело. Она видела, что дочь живёт, а не служит. Что её выбрали. И что она выбрала сама.

Вечером следующего дня родители уехали так же внезапно. На прощание Семён Игнатьевич, уже за рулём, крикнул Льву: «К свадьбе готовься! Мы приедем!» Валентина Степановна обняла Арину и прошептала: «Он хороший, дочка. Надёжный. Рада за тебя».

И вот они снова остались вдвоём в доме Льва. Дверь закрылась, и Арина прислонилась к ней спиной, выдыхая напряжение. Лев стоял посреди комнаты, и в его глазах играли искорки облегчения и триумфа. «Ну что, выдержал?» — с лёгкой улыбкой спросила она. «Твой отец… он как скала, — произнёс Лев с уважением. — Но да. Кажется, выдержал».

Она подошла, обвила его шею руками, и их поцелуй вспыхнул — праздничный, полный огня и безудержного ликования. Они, не разрывая его, срывали друг с другом одежду, смеясь. Он поднял её на руки, она обвила его ногами, и они так добрались до кровати. Его ласки были стремительными, жадными, празднующими. Он не изучал — он обладал. Когда он вошёл в неё, это было торжествующим, полным соединением. Они двигались в бешеном, синхронном ритме чистой, животной радости. И в самый пик, прижавшись губами к её уху, он прохрипел клятву: «Ты моя стая теперь».

Позже, в глубокой ночи, пробудилось иное желание — более властное, более примитивное. Он разбудил её поцелуями, которые уже не смеялись, а требовали. Его руки стали твёрже, движения — преднамереннее. Он перевернул её на живот, и его ладонь легла между её лопаток, мягко, но неотвратимо прижимая. Его пальцы другой руки нашли её влажную, сонную щель и начали растягивать её — медленно, методично, один палец, потом два, готовя к принятию не просто любви, а метки. Арина стонала в подушку, полностью отдаваясь этому ощущению глубокого, щемящего заполнения, предвкушая большее. Когда он смочил свой огромный, твёрдый член её соками и вошёл сзади, она вскрикнула. Он был огромен, и он растягивал её, заполнял до предела с каждой мощной, неумолимой подачей. Ощущение было всепоглощающим, почти болезненным в своей интенсивности, граничащим с экстазом. Он держал её крепко, его движения становились глубже, отчаяннее, пока оба не достигли края. С подавленным рыком он вогнал себя в неё в последний раз, и она почувствовала, как пульсирует его плоть внутри неё, и тёплый, жидкий поток его семени изливается глубоко в её лоно, запечатлевая их союз на самом глубинном уровне. Он рухнул на неё, тяжело дыша, и они лежали так, сплетённые, его семя медленно вытекало из неё, смешиваясь с их потом, печатью, которую уже ничто не могло оспорить. В тишине, под его тяжёлой, защищающей рукой, Арина поняла окончательно: испытания кончились. Путь был свободен.

И вот они снова остались вдвоём в доме Льва. Дверь закрылась, и Арина прислонилась к ней спиной, выдыхая всё накопленное за два дня напряжение. Испытание пройдено. Её семья приняла её выбор. Приняла его.

Лев стоял посреди комнаты, наблюдая за ней. И в его глазах, обычно таких сдержанных, играли искорки — облегчения, триумфа, гордости. Но теперь, в этой интимной тишине, в них вспыхнуло иное — тёмное, голодное пламя обладания, помноженное на радость.

— Ну что, выдержал? — с лёгкой улыбкой спросила она.

Он не ответил словами. Он просто снял с себя куртку и бросил её на пол. Его движения были медленными, полными хищной грации. Он подошёл к ней, остановившись так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло.

— Выдержал, — глухо произнёс он. — Теперь твоя очередь.

Его руки нашли застёжку её блузки. Он расстегнул её одним точным движением. Взгляд его не отрывался от её глаз, пока ткань соскальзывала с её плеч. В его молчании была такая интенсивность, что у неё перехватило дыхание. Он скинул с неё блузку, затем, не торопясь, расстегнул её брюки, позволив им упасть к ногам. Она стояла перед ним в одном белье, и его глаза, горячие и тяжёлые, скользили по её телу, будто заново помечая его как своё.

Он наклонился и губами, чуть шершавыми, провёл от ключицы вниз, к кружеву бюстгальтера, а затем ниже, к животу. Его дыхание обжигало кожу. Потом он опустился на колени прямо перед ней. Его большие, шершавые ладони легли на её бёдра, и он прижался лицом к тонкой ткани её трусиков, вдыхая её запах. Сдержанный стон вырвался из его груди.