Когда она осталась полностью обнажённой перед ним в свете печи, он отступил на шаг, чтобы смотреть. Его взгляд был тяжёлым, властным, пожирающим. Потом он медленно опустился перед ней на колени.

Арина, опершись о край стола, смотрела на его склонённую голову, на его широкие плечи. Сердце колотилось где-то в горле. Он положил ладони на её бёдра, притянул её чуть ближе. Его дыхание обожгло самый чувствительный участок её кожи между ног.

И тогда он начал.

Его язык был тёплым, влажным, невероятно точным. Он не набросился жадно. Он изучал. Ласкал снаружи, большими, плавными движениями, заставляя всё её тело содрогаться. Потом, найдя напряжённый, пульсирующий бугорок её сладкого места, сфокусировался на нём. Его движения стали точечными, упорными, волнообразными.

Ощущение было настолько сильным, что у неё потемнело в глазах. Вся жизнь, все страхи, все напряжения последних недель, казалось, сконцентрировались в одной точке под его языком и теперь расползались волнами невыразимого удовольствия. Она вцепилась пальцами в его волосы, не толкая, просто держась за него как за якорь. Звуки, которые она издавала, были низкими, хриплыми, совершенно незнакомыми ей самой.

— Лёва… — вырвалось у неё, когда волна стала невыносимой, сметающей всё на своём пути.

Он не останавливался. Чувствовал, как её ноги дрожат, как мышцы её бёдер напрягаются, и углублял ласку, меняя ритм, нажим, пока она не закричала, содрогаясь в тихой, сокрушительной волне, которая вырвала у неё все силы.

Когда она обмякла, почти сползая по столу, он поднялся, всё так же молча. Подхватил её на руки — лёгкую, безвольную — и отнёс к кровати. Уложил, прикрыл одеялом, лёг рядом. Его рука легла ей на живот, влажная от её влаги и его пота.

Он не сказал «я люблю тебя». Он даже не поцеловал её в губы. Он просто прижался лицом к её плечу, и его дыхание было тяжёлым, насыщенным её запахом.

Арина, лежа в полной прострации, чувствовала, как отступающая дрожь в теле сменяется абсолютной, всепоглощающей теплотой и… безопасностью. Он не взял её. Он принял. Самым древним, самым животным, самым честным способом. И в этом не было ничего постыдного. Была только правда. Правда о том, что она — его. А он — её. На уровне, где не нужны ни звания, ни коды, ни протоколы. Только этот вкус, этот запах, эта тишина после бури, которая теперь была их общей.

Они приехали на рассвете, как и договаривались. Два одинаковых мощных внедорожника, покрытые пылью дальних дорог. Из машин вышли они. Братья. Близнецы.

Их было действительно не отличить с первого взгляда: один и тот же рост, чуть меньший, чем у Льва, но компенсирующийся невероятной шириной плеч и спокойной силой, струящейся от каждого движения. Одинаковые лица с резкими скулами и серыми, пронзительными глазами, коротко стриженные тёмные волосы. Разница была лишь в едва заметных деталях: у одного, Мирона, чуть более тяжёлый взгляд, у другого, Глеба, — тонкий шрам через бровь. Оба были одеты в одинаковую практичную одежду, и в их осанке читалась та звериная грация и выправка, что сразу выдавала в них и оборотней, и профессионалов.

Арина выбежала им навстречу первой, но следом за ней, опередив даже Марка, вышла Алиса. Жена Альфы шла быстро, её молодое лицо было серьёзно, а глаза блестели не от страха, а от узнавания. Она, казалось, чувствовала их приближение задолго до того, как они остановились.

— Мить! Глеб! — Арина влетела в объятия к тому, что был ближе (оказалось, Глеб), а потом тут же прижалась к Мирону. Братья, не улыбаясь, но с невероятной, сдержанной нежностью, обнимали её, словно проверяя, цела ли.

Алиса остановилась в двух шагах, скрестив руки. Её взгляд скользнул по их лицам, и она кивнула, как равная.

— Выглядите целыми. Хорошо. — Её голос звучал тёпло и твёрдо. Она явно была с ними знакома. Очень хорошо знакома.

Мирон первым оторвался от Арины и повернулся к Алисе. Наклонил голову в почтительном, но не рабском поклоне.

— Алиса. Рады, что в порядке.

— Пока в порядке, — ответила она. — Вам спасибо, что приехали. Марк, — она обернулась к подошедшему мужу, — это Мирон и Глеб. Те самые, о которых я рассказывала. Семья Арины.

Марк, уже предупреждённый, кивнул, оценивающе глядя на близнецов. Его рукопожатие было крепким, мужским.

— Марк. Спасибо за помощь.

И вот тогда четыре пары глаз — братьев, Алисы и Марка — обратились на Льва, который стоял немного поодаль, соблюдая дистанцию. Напряжение, и без того ощутимое, сгустилось. Взгляд двух Альф чужой стаи и взгляд жены своего Альфы, которая, судя по всему, знала этих людей лучше всех, был испытанием.

Лев не отвёл глаз. Он принял этот объединённый взгляд, стоя спокойно. Он был бетой здесь. Но он был также тем, кто стоял рядом с Ариной. И это давало ему право на этот круг.

Первым нарушил молчание Мирон. Он медленно кивнул Льву.

— Лев. О тебе много слышали от сестры. И от Алисы.

Так вот откуда связь. Алиса, выросшая, судя по всему, в похожей среде, знала семью Арины. Возможно, их стаи поддерживали контакт. Это объясняло её мудрость и ту лёгкость, с которой она приняла братьев.

— Мирон, Глеб, — также кивнул в ответ Лев.

Глеб, тот, со шрамом, изучающе посмотрел на него, потом на Арину, которая невольно сделала шаг в сторону Льва.

— Ну что, покажешь, где тут врага прижать? — спросил он без лишних церемоний, и в его тоне было вызов и готовность к делу.

Оперативный совет собрали в доме Марка. Алиса, к удивлению многих, осталась в комнате, не как хозяйка, подающая чай, а как полноправный участник. Она молча слушала, кивала, иногда вставляла точное замечание о психологии стаи или слабых местах бытового распорядка. Братья говорили с ней на одном языке — языке людей, которые изнутри знают, как устроена жизнь оборотней.

План рождался быстро и чётко. Братья, как штурмовая группа с опытом действий против укреплённых точек. Люди Марка и Льва — как силы блокирования и прикрытия. Арина — как координатор и специалист по «Чистым». Алиса брала на себя внутреннюю безопасность Поселения на время их отсутствия.

Когда основные решения были приняты и мужчины разошлись готовиться, в доме на минуту остались только Арина, Лев и близнецы. Алиса вышла, чтобы дать им поговорить наедине.

И тут, как по команде, с близнецов спала вся официальность. Глеб, ухмыляясь, потянулся к миске с солёными огурцами на столе и вытащил один.

— А помнишь, Рина, как ты в десять лет спрятала от нас целую банку таких? А мы нашли и съели?

— И ты мне потом уху пролил на учебник! — вспыхнула Арина, но глаза её смеялись.

— За дело, — невозмутимо прожевал огурец Мирон, и в его глазах тоже мелькнула искорка. — Ты всегда всё прятала. И мысли тоже.

Они говорили о пустяках, о детских проказах, и Арина в эти минуты была совершенно другой — раскованной, смеющейся, тыкающей Глеба вилкой, когда тот потянулся за вторым огурцом. Лев стоял в стороне и наблюдал. Он видел, какой она могла бы быть всегда. Без груза долга, без стен. Видел её в кругу своей крови, своей настоящей семьи, и это зрелище вызывало в нём странную смесь чувств. Глубокую, почти болезненную зависть к этой простоте и лёгкости, которой у него никогда не было. И огромное облегчение — оттого что она может быть такой. И что он увидел это.

Братья, заметив его взгляд, перестали шутить. Мирон кивнул в сторону двери.

— Пройдёмся?

На опушке, вдали от чужих ушей, Глеб выдохнул струйку пара в холодный воздух.

— Она про тебя мало говорила. Но то, что говорила… — он посмотрел на Льва, — этого хватило. Она не доверяет легко.

— Знаю, — хрипло сказал Лев.

— Алиса говорит, ты держишь здесь всё, пока Марк смотрит вперёд, — вступил Мирон. — Понимаем эту ношу. Наша стая такая же. Ты её бетой здешней считаешься?

Лев кивнул.

— Так и есть.

Близнецы переглянулись. Казалось, они общались без слов.