Он поднял её на руки, как перышко, и отнёс к кровати. Положил на прохладное бельё и опустился рядом, уже не сжимая, а касаясь. Его ладонь, грубая и невероятно осторожная, легла на её живот, заставив кожу покрыться мурашками. Он смотрел в её глаза, ища разрешения, запрета, чего угодно. Она в ответ обвила его шею руками и потянула к себе.

Его поцелуй стал глубже, влажнее. Его рука поползла ниже, скользнула по трепещущему плоскому животу, коснулась тёмных, мягких волос между её бёдер. Арина вздрогнула, её тело выгнулось навстречу прикосновению, которого она никогда не знала, но в котором отчаянно нуждалась. Он не спешил. Его пальцы, такие сильные и точные в обращении с оружием, сейчас были бесконечно нежны и любопытны. Он ласкал её, изучал каждую складку, каждый отклик её тела на его прикосновения, пока она не застонала в его губы, потеряв остатки стыда и контроля.

— Лев… — выдохнула она, и это было и мольбой, и признанием.

— Я здесь, — прошептал он хрипло, и в его голосе была та же невыносимая нежность, что и в пальцах. — Я буду бережно.

Она знала, что будет больно. Теория, смутные разговоры. Но реальность оказалась иной. Да, было больно. Острая, разрывающая боль девственности, уступающей место чему-то бесконечно большему. Она вскрикнула, вонзив ногти ему в плечи. Он замер внутри нее, полностью, его тело напряглось от усилия сдержать инстинкт, лицо исказила гримаса страсти и сострадания.

— Всё, — прошептал он, целуя её слёзы на щеках, её губы, шею. — Всё, держись.

И начал двигаться. Медленно, глубоко, с чудовищным самообладанием, давая её телу привыкнуть, принять его. Боль постепенно отступила, растворилась в нарастающем, незнакомом ей прежде чувстве. Это была не просто физическая близость. Это было слияние. Слияние двух одиночеств в одно целое, двух войн в одно перемирие, двух правд в одну, общую. Его ритм становился увереннее, твёрже, она отвечала ему, поднимая бедра навстречу, находя свой собственный темп в этом древнем танце.

Они не говорили. Звуки, которые издавали, были кратки, хрипы, стоны, его имя на её устах, её — на его. Язык их тел был красноречивее любых слов: «Ты не один». «Я вижу тебя». «Я здесь».

Когда волна накрыла её, это было похоже на маленькую смерть и мгновенное возрождение. Мир сузился до вспышек за закрытыми веками, до судорожного сжатия её внутренних мышц вокруг него, до его низкого, заглушённого рыка, когда он последовал за ней, изливаясь в неё жаром и жизнью.

Тишина, наступившая потом, была не неловкой. Она была святой. Он лежал на ней, не давя всей тяжестью, его лицо было укрыто в изгибе её шеи, дыхание горячее и неровное. Она гладила его волосы, его могучую спину, чувствуя, как бешено бьётся его сердце в унисон с её.

Он медленно отстранился, выскользнул из неё, и она почувствовала странную, щемящую пустоту. Но он не ушёл. Он лег рядом, навзничь, и потянул её к себе, устроив её голову на своём плече. Его рука легла ей на грудь, влажная от пота, тяжёлая и тёплая.

Они лежали так, слушая, как затихает их дыхание, как потрескивает фитиль лампы. На столе лежал план, как выманить предателя. За стенами дома дремал лес, полный теней и врагов. Но здесь, в этой комнате, в этой кровати, на этой влажной от их любви простыне, был мир. Хрупкий, только что рождённый, но настоящий.

Лев повернул голову и коснулся губами её виска.

— Спи, — прошептал он. — Я здесь.

И Арина, впервые за долгие-долгие годы, чувствуя небольшую боль между бёдер и невероятную, всепоглощающую теплоту внутри, закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом покое, в этой странной, невероятной безопасности, которую давало ей плечо этого человека-зверя. Их союз был скреплён не только словами и планами. Теперь он был скреплён кровью, плотью и этой непривычной, оглушительной тишиной двух одиноких душ, нашедших, наконец, пристанище.

Их план был прост, как капкан. Сложной была игра нервов, которые теперь были оголены не только страхом, но и новой, хрупкой связью.

Фальшивку изготовили в комнате с картами. Арина, используя свои знания о «Чистых», с помощью химикатов из своего чемодана состарила листок бумаги, нанесла на него символы, похожие на те, что были в овраге, и отрывок шифрованного текста — бессмысленный набор цифр и букв. Всё это они аккуратно упаковали в пластиковый пакет, испачкали землёй и положили в старую консервную банку.

Ловушку решено было поставить на старом кладбище техники на северной окраине Поселения — среди ржавых остовов машин и развалин склада. Место было заброшенное, но не изолированное: к нему выходили огороды, мимо ходили люди. Идеально для «случайной» находки.

Распространять информацию поручили Марку — Альфе. Он утром в сердцах высказал паре соседей, что ребята, чинившие забор у кладбища, нашли какую-то «закопанную дрянь с непонятными каракулями», и он, дескать, не знает, то ли мусор, то ли ещё что, но велел не трогать до вечера, пока «эта ихняя следовательница» не посмотрит. Слово за слово, слух пополз.

К вечеру всё было готово. Лев, как правая рука Марка и стратег операции, отобрал трёх человек — тех, кому доверял безоговорочно. Им была известна лишь часть правды: ловят возможного осведомителя. Ни о «Чистых», ни о настоящей роли Арины они не знали. Они заняли позиции с трёх сторон кладбища, замаскировавшись в кустах и развалинах. У каждого была рация на скрытой частоте и приказ не проявлять себя, пока Марк или Лев не дадут сигнал. Сам Марк контролировал дальние подступы, оставаясь резервом и финальным аргументом.

Арина должна была сыграть ключевую роль. Она, как официальное лицо, «проверит» находку на месте, создав видимость, что улики скоро будут изъяты и изучены. Это должно было спровоцировать информатора на действие.

И вот, когда сумерки начали сгущаться, в доме Льва разразилась тихая, но яростная буря. Но на этот раз буря была другого рода.

— Марк приказал тебе оставаться в тылу, — сказал Лев, проверяя затвор своего карабина. Он не смотрел на неё. Его движения были отточенными, но в них читалась не привычная для беты железная дисциплина, а какое-то внутреннее, лихорадочное напряжение.

— Приказ Альфы? — холодно переспросила Арина, проверяя свой «Глок». — Или твоя личная инициатива?

— Это приказ, который имеет смысл, — он резко обернулся, и в его глазах бушевал не гнев Альфы, а иное — отчаянная, сдерживаемая тревога солдата, который видит, как в самое пекло отправляют самое ценное. — Твоё место не на передовой в такой засаде. Ты — координатор. Ты здесь.

Она подошла ближе, чувствуя, как закипает.

— Мое место там, где я могу завершить операцию! Марк согласовал мое участие. Это часть плана. Без меня приманка не сработает — все знают, что проверяю я.

— План можно изменить! — его голос сорвался на низкий, хриплый рык, в котором звучало что-то невыносимо личное. — Это ловушка, Арина! На живца! И если они просчитали нас, если там не просто испуганный информатор, а засада «Чистых»… Я не смогу… — Он сжал челюсти, не договорив. Не «Марк не сможет». «Я».

Она увидела это. Увидела не приказ Альфы, переданный через бета. Увидела страх самого Льва. Страх за неё. И это ранило и бесило одновременно.

— Ты не сможешь что? — бросила она ему в лицо, подступая вплотную. — Контролировать ситуацию? Гарантировать мою безопасность? Ты думаешь, я не понимаю рисков? Я не твой солдат, Лев. И я не буду сидеть в укрытии, пока ты и Марк рискуете за меня. Я не просила у тебя защиты!

— А я просил, чтобы ты лезла под пули?! — он схватил её за плечи, не для того чтобы удержать, а от бессилия. Его пальцы впились в ткань её куртки. — Ты думаешь, это легко? Видеть, как ты идешь вперёд, когда моя работа — прикрывать фланги и предвидеть угрозы, а я не могу предвидеть эту! Я обязан держать строй, слушать приказ, но я… — Он снова замолчал, его глаза метались по её лицу, и в них была агония человека, разрывающегося между долгом и тем, что стало важнее любого долга.