— Лёва… — застонала она, и в её голосе был надрыв, мольба, капитуляция.

Он поднялся, его член, твёрдый как сталь и влажный от её влаги, прижался к её животу. Он подхватил её на руки и отнёс к кровати, не выпуская из поцелуя. Положил, вошёл в неё одним мощным, безостановочным движением, заполнив её до предела.

Она вскрикнула от внезапности и интенсивности, её ноги обвили его поясницу. Он не дал ей привыкнуть. Он начал двигаться с той же яростью, с какой дрался час назад. Каждый толчок был выдохом: «Жива». «Моя». «Здесь». Каждое движение её бёдер навстречу было ответом: «Жив». «Твой». «Никуда».

Это не было любовью в романтическом смысле. Это было слиянием двух людей, стоящих на краю пропасти и держащихся друг за друга, чтобы не упасть. В их движениях был страх смерти, выплеснувшийся в страсть к жизни. В их стонах — благодарность за то, что они ещё могут это чувствовать.

Когда волна накрыла её, это было похоже на взрыв изнутри. Она закричала, впиваясь ногтями ему в спину, её тело содрогнулось в судорогах удовольствия, смешанного с болью и облегчением. Он последовал за ней почти сразу, с низким, сдавленным рыком, изливая в неё всю свою ярость, страх и невысказанную нежность.

Они лежали, сплетённые, оба покрытые потом, её кровью врага, его семенем. Дышали в унисон. Сердца колотились, постепенно замедляясь.

Он не отпускал её. Его лицо было прижато к её шее, его дыхание обжигало кожу. Его рука лежала на её груди, как бы прислушиваясь к биению её сердца.

— Не отпускай, — прошептала она в темноту, и её голос был сиплым от слёз, которых не было.

— Никогда, — хрипло выдохнул он в ответ. И это было клятвой. Сильнее любой, произнесённой перед лицом стаи.

Снаружи мир был полон угроз и неразгаданных загадок. Но здесь, в этой комнате, в этом влажном, тёплом переплетении тел, был их единственный, нерушимый бастион. И пока они были вместе, всё остальное не имело значения. По крайней мере, на эту ночь.

Тревогу подняла Алиса. Сначала она просто не нашла младшего, Антошку, к обеду. Подумала — убежал к друзьям, заигрался. Опросила всех детей, всех соседей. Мальчика никто не видел с самого утра, с тех пор как взрослые ушли на штурм базы.

Тихий, холодный ужас начал ползти по Поселению, когда обнаружили его маленькую, вышитую машинкой шапку у дальнего сарая, где хранились старые сети и снасти. А рядом с ней — аккуратно, почти по-военному сложенный клочок бумаги. На ней — печатными буквами: «МОЛЧАНИЕ. ЖДУ. ДЛЯ ГЛАВНОГО».

Главным был Марк. Его лицо стало землистым, когда он прочёл записку. Алиса не плакала. Она стояла, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и её взгляд стал острым, как лезвие. Это была не паника матери. Это была ярость волчицы, у которой угнали щенка.

Лев, узнав, превратился в воплощение тихой, смертоносной грозы. Его глаза стали пустыми, как ледяные озёра, а тело напряглось, готовое в любую секунду сорваться с места. Зверь внутри выл от бессилия и ярости.

Они нашли сарай быстро. Он стоял на самом краю, у леса. Старый, покосившийся. Из щелей под крышей не шёл дым, не доносилось звуков. Но Лев, ещё за сто метров, почувствовал запах: детский страх, пот, и… чужой. Затхлый, дрожащий, пахнущий дешёвым мылом и отчаянием. Не профессионала. Слабого звена.

Марк хотел вести штурм. Его люди уже окружили сарай. Но тут вмешалась Арина. Она положила руку на руку Марка, сжимавшую приклад ружья.

— Подожди. Это не «Страж». Это тот, кого он оставил на «страховку». Испуганный, загнанный в угол. Он не солдат. Он фанатик или просто запуганный дурак. Если пойдёте напролом, он убьёт мальчика первым же движением.

— Что предлагаешь? — сквозь зубы спросил Марк.

— Переговоры. С ним нужно говорить.

— Я пойду, — тут же сказал Лев, делая шаг вперёд. Его голос был глухим, в нём звучала сталь. Он видел перед собой сарай, где томился ребёнок его вожака, его стаи. Его долг — броситься туда и разорвать угрозу в клочья. Разум был отключен, правил чистый, белый инстинкт защиты.

Арина резко встала у него на пути. Не физически. Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Лёва. Нет.

Он наклонился к ней, и в его взгляде бушевала буря.

— Он там! Мой… наш щенок! — он едва не сказал «мой вожак», но смысл был ясен. — Я вынесу эту дверь и вытащу его!

— А он всадит нож в горло Антошке, пока ты будешь выносить дверь! — её голос стал тихим, но режущим. — Ты видишь только угрозу. Я вижу человека. Испуганного, отчаявшегося. С ним можно говорить. Доверься мне.

Она не умоляла. Она требовала. Стояла перед этим разъярённым зверем, который был готов на всё, и говорила с ним как с равным. Более того — как со специалистом, чьё мнение в этой области важнее.

Лев замер. Вся его натура, вся его сущность беты-защитника рвалась вперёд. Но её слова, её спокойный, уверенный взгляд были как якорь. Он видел в её глазах не пустые надежды, а знание. Она знала, как говорить с такими. Она изучала их, понимала их мотивацию, их страх, их слабости. И сейчас это знание было их единственным шансом.

Это была борьба секунды. Самая тяжёлая в его жизни. Инстинкт кричал «ДЕЙСТВУЙ!». Но он смотрел на её лицо, на ту женщину, что прошла с ним через огонь и лед, которая только прошлой ночью была с ним одним целым. И доверие к ней оказалось сильнее.

Он с силой выдохнул, и его плечи опустились. Не от слабости. От передачи полномочий.

— Хорошо, — проскрежетал он. — Говори. Но если он сделает ему хоть царапину… — он не договорил, но в его взгляде было обещание апокалипсиса.

Арина кивнула, понимая. Она сняла с себя бронежилет, оставила оружие на земле. Взяла только рацию.

— Я иду одна. Голосом. Ты слушаешь по рации. Если что — действуй как считаешь нужным.

Она сделала шаг к сараю. Лев смотрел ей вслед, и каждый его мускул был напряжён до предела, готовый в любую секунду ринуться за ней. Он отдал ей инициативу. Отдал самое дорогое — право действовать в ситуации, где на кону была жизнь ребёнка его стаи. Это было больше, чем любовь. Это было высшее проявление доверия, какое только мог оказать человек его породы.

Арина остановилась в десяти метрах от сарая. Подняла руки, показывая, что они пусты.

— В сарае! Меня зовут Арина! Я хочу поговорить! Я не с оружием!

Тишина. Потом дрожащий, срывающийся голос из-за досок:

— Ни-ничего не хочу! Машину! И оружие! И чтобы все отошли! Иначе… иначе я его!

— Я понимаю, — голос Арины был ровным, спокойным, не осуждающим. — Тебе страшно. Тебя бросили здесь одного. «Страж» мёртв. Его план провалился. Тебе некуда идти.

— Молчи! — крикнул голос, но в нём послышалась неуверенность. — Он… он сказал, если что…

— Он сказал тебе много чего, — мягко, но настойчиво продолжала Арина. — Он использовал тебя. А теперь ты здесь один, с ребёнком, и вокруг тебя десятки разъярённых оборотней. Ты думаешь, у тебя есть шанс уехать? Даже если дать тебе машину, куда ты поедешь? «Чистые» тебя сожрут как провалившегося. А здесь… здесь у тебя нет шансов. Но есть один выход.

Пауза.

— Какой? — голос стал тише.

— Отпусти мальчика. Выйди сам. Сдайся. Тебя не убьют. Тебе дадут справедливый суд. Ты будешь жив. Это единственный разумный выбор. Ты не солдат. Ты просто запутавшийся человек. Я это вижу.

Лев, слушая это по рации, стоял не дыша. Каждое её слово было выверенным, каждое — шагом по канату над пропастью. Она не давила. Она предлагала выход, в котором не было унижения, только холодный расчёт. Она говорила с предателем как с разумным существом, и это, возможно, было единственным, что могло сработать.

Из сарая донёсся тихий всхлип. Не ребёнка. Взрослого мужчины.

— Они… они меня растерзают…

— Нет, — твёрдо сказала Арина. — Я лично гарантирую твою безопасность до суда. Меня зовут Арина Волкова, я старший следователь. Моё слово имеет вес. Отпусти ребёнка. Сейчас.

Тишина тянулась вечность. Потом скрипнула дверь сарая, откроясь на несколько сантиметров. В щели показалось бледное, испуганное лицо мужчины лет тридцати, одного из «тихих», кого все считали просто немного странным. Он толкнул вперёд Антошку. Мальчик, бледный, но сухой, выскочил и побежал к Арине, не оглядываясь.