Джеймс ничего не мог сказать или сделать, чтобы рассеять эту всеобщую тревогу. Ибо, по собственному признанию, он давно перестал чувствовать. Именно эти сложные, спутанные ощущения, оставшиеся где-то на дне, могли заставить его окончательно утратить связь с собой. Как же ему теперь распознать и соотнести себя с той мириадой эмоций, что отражались в глазах матери, сестры, кузена и тётушки?

Джеймс не мог. И всё же главное, что он понял о своей семье, было простым: он обязан был стать Джеймсом Леопольдом Уинтерсом, герцогом Вулвертоном — облачиться в маску человека, осознающего своё могущество и положение в мире. Все они зависели от него, особенно сестра и герцогиня-мать.

Герцог. Титул и почести, о которых он не вспоминал годами.

— Полагаю, придётся нанять целый штат учителей, — вздохнула тётушка Маргарет. — Когда мальчик вообще прекратил обучение? В четырнадцать?

Разные голоса подхватили нить разговора, внося свою лепту в обсуждение.

— Думаю, в семнадцать. У него не было возможности окончить Кембридж, как все прежние герцоги нашего рода. Это ужасный урон для репутации.

— А он слишком стар для поступления? — прозвучал голос дяди Хьюберта.

— В университет в двадцать восемь? Это абсурд, дядя Хьюберт! Я даже не представляю, какой разразится скандал!

— Жена — вот что ему нужно, говорю вам! Жена!

— Вряд ли мы можем надеяться на что-то большее, чем просто респектабельный союз.

— Он должен быть способен найти самую блестящую партию, — возразила жена дяди, тётушка Кларисса. — Многие матери отчаянно мечтают заполучить герцога для своих дочерей. Разве вы станете это отрицать?

Послышалось недовольное фырканье, а затем на несколько мгновений воцарилась тягостная тишина.

— Кто за него выйдет? Он… — незнакомый голос звучал так тихо, что Джеймс едва разобрал слова: дикий, неотёсанный, лишённый изящества.

А, значит, они прекрасно сознавали, что он стоит в нескольких шагах, — просто считали необходимым смягчать только некоторые слова, которые, как они опасались, он мог расслышать.

— Чёрт возьми, он герцог, и весьма состоятельный! Кто же откажется?

— Ну, я бы точно не приняла такого предложения! Мы здесь уже почти две недели, а он так и не удостоил нас беседой. Не думаю, что это высокомерие, но… — громкое, раздражённое фырканье, затем обиженное сопение. — Должно быть, в тех горах случилось нечто… непристойное. И крайне неприятно, что он отказывается об этом говорить.

Что-то тёплое и щекотливое заструилось в груди Джеймса и поползло вверх. Вздрогнув, он осознал — это было веселье.

Непристойное. Да, пожалуй.

Темнота леса и бескрайние просторы манили его, а в воздухе уже висел влажный, предгрозовой запах. Кожа под непривычной одеждой чесалась, и ему захотелось сбросить с себя всё это удушающее сукно и шёлк. Он смутно припоминал время, когда его заботили укладка волос, замысловатые узлы галстука и шейного платка, безупречный крой сюртука. У него даже был камердинер, помогавший одеваться и растиравший спину по необходимости. Теперь сама мысль о слуге казалась нелепой — всё изменилось, даже мужская мода стала более чопорной и вычурной.

В воздухе возник аромат жасмина, и по телу Джеймса пробежала лёгкая, почти неощутимая дрожь. Приближалась герцогиня. Он не отрывал взгляда от тёмной линии леса вдалеке, когда она остановилась рядом, едва касаясь макушкой его плеча. Мать не прикасалась к нему, и он старался не отодвигаться от неё.

Это имело значение. При первой их встрече после долгих лет разлуки она бросилась к нему в объятия, но Джеймс отшатнулся, не в силах вынести тяжести её прикосновения. В её раненых глазах выступили слёзы, и он сделал шаг вперёд, узнав женщину, которую, как думал, больше никогда не увидит. Она снова потянулась к нему, и он инстинктивно отстранился. Ему претила близость любого человека — даже герцогини.

С тех пор она больше не пыталась обнять его и тщательно соблюдала незримую дистанцию между ними. Джеймс постепенно позволил ей приблизиться, но даже мысли не допускал о том, чтобы эти тонкие, изящные руки обвили его. Несколько ударов сердца они простояли в молчании, слушая бессмысленную болтовню семьи — назойливое жужжание сорок на заднем плане.

— Прости, если сегодняшнее собрание оказалось для тебя слишком внезапным. Доктор… — Она запнулась и мягко откашлялась. — Мы подумали, что знакомое окружение может пойти на пользу.

Знакомое… В памяти мелькнул образ большой семейной прогулки по бескрайним лужайкам, смеха и лёгкости.

На пользу чему?

Джеймс не задал этот вопрос вслух и не ответил. Говорить было нечего. Что бы им ни было нужно для успокоения, его долгом было это обеспечить. Это он понимал, даже если исполнение давалось с трудом.

— Ты всегда стоишь у окна или на балконе и смотришь в сторону леса. Что там? — тихо спросила она.

— Покой, — пробормотал он, слегка удивлённый собственным ответом.

— Неужели в твоей семье царит такой хаос? — её щёки залились румянцем. — Мы — твоя семья, и мы все тебя любим. Очень сильно, Джеймс. Пожалуйста, не веди себя так, будто мы чужие!

Он медленно обернулся и уставился на группу родственников, горячо обсуждавших, что с ним делать, словно он был редким зверем, перевернувшим их мир. Дядя Хьюберт с женой и дочерьми сбились в угол, яростно перешёптываясь и бросая на него быстрые взгляды. Остальные кузены и тётушки вели свои собственные дебаты, а сестра играла на пианино совсем не так, как прежде.

— Они… очень заняты.

Хаос. Они олицетворяли хаос, в то время как ему отчаянно требовалось спокойствие.

— Они желают тебе только добра… и я тоже.

Джеймс посмотрел на неё сверху вниз, заметив блеск слёз в её глазах. Она явно старалась не расплакаться, и в нём шевельнулось новое, странное и совершенно незнакомое чувство.

— Что, по мнению семьи, является для меня благом?

В её глазах вспыхнула искра. Возможно, надежда. Он почти не разговаривал ни с ней, ни с кем-либо ещё. Семья говорила слишком много, а затем ждала ответов на вопросы, которые он не хотел давать. Прошлое осталось в прошлом. Он оставил его позади. И всё же они жаждали разорвать его на части, чтобы узнать, какова была его жизнь последние десять лет. Эти воспоминания принадлежали только ему, и он не был обязан ни с кем делить свои личные муки и бесконечные тщетные надежды.

Джеймс не был должен миру ничего, кроме самого факта своего выживания. В том месте, где он провёл столько лет, не оставалось пространства для мыслей о других. Воспоминания о прежней жизни, надежды и мечты были лишь орудиями пытки — слабостью, на преодоление которой у него самого ушли годы.

Его мать лелеяла множество ожиданий. Она суетилась вокруг, постоянно напоминая — ненавязчиво, но неотступно — о том, чего ждёт от него мир, чего ждёт она и их знатная семья. Герцогиня наблюдала за ним ежедневно с выражением хрупкой надежды и твёрдой решимости. Джеймс не понимал этого, и ему это претило.

— Чего ты хочешь от меня, мама?

— Спасибо, — прошептала она, и на её лице расплылась самая широкая улыбка с момента его возвращения.

— За что?

— Я и не надеялась снова услышать, как ты называешь меня мамой. — Улыбка не сходила с её губ. — Сезон начался. Главное сейчас — найти тебе жену, и мы должны подготовить тебя к выходу на брачный рынок.

Жена…

На этот раз его сердце дрогнуло. Джеймс никогда не думал о своём будущем так откровенно. Прошлое хранилось в строго охраняемом уголке его разума и сердца, и он не желал возвращаться туда или делиться этим с кем-либо. Настоящее было пространством, в котором он существовал сейчас, — местом для того, чтобы терпеливо сносить жизнь, пока он привыкал к существованию, от которого давно отказался.

На счету было каждое мгновение дня. Ничего больше. Жена означала жизнь, которая ему не принадлежала, будущее, способное развеяться, как дым, от лёгкого дуновения ветра. Его охватил глубокий холод.