Они обменялись лёгкими улыбками, и напряжение, о котором он даже не подозревал, ослабло в его груди. С ней было… легко.

— Мой отец не посвящён в мою тайну.

Слова вырвались у него неожиданно.

— Ты притворялась мужчиной всю жизнь, а твой отец не знает?

— Да.

— Мои поздравления. Я полагал, это был общий обман, чтобы ты могла свободно учиться.

Робкая улыбка тронула её губы.

— Обман был лишь со стороны моей матери. Я узнала об этом, когда… когда…

На её щеках выступил румянец, и она отвернулась, глядя на лужайки.

Ах, она узнала, когда в её теле начались перемены. Джеймс представил, какой растерянной и несчастной, даже испуганной, она должна была быть.

— Что двигало твоей матерью?

— Моему отцу отчаянно нужен был сын, — ровно ответила она.

— Мужчины стремятся передать по наследству не только богатство и земли, — сказал Джеймс. — Наследство — это также ум, характер. Потребность оставить после себя продолжение может быть очень сильна. Полагаю, у твоей матери были веские причины хранить твой пол в тайне.

— Да, — тихо согласилась Джулс.

— И ты хочешь оспорить эти причины, открыться отцу?

— Я не уверена, чего хочу. Мне не нравится этот обман, но он кажется необходимым. Как изменилась бы моя жизнь, если бы я сказала отцу правду?

— Ты хочешь, чтобы мир узнал?

Она отшатнулась.

— Никогда! Я потеряла бы всё.

— Значит, ты хочешь, чтобы доктор Саутби стал соучастником обмана и разделил с тобой бремя одурачивания мира.

Она провела тонкими, изящными пальцами по своим коротким кудрям.

— Признаюсь, я и сама не до конца понимаю, чего хочу, Джеймс. Мои родители так часто клянутся друг другу в любви, но между ними лежит ложь, которую я ненавижу. И если я открою её отцу, это может непоправимо разрушить их отношения. Он до сих пор не видит правды, даже глядя на меня… — Она издала горький, недоверчивый звук.

— Твоя маскировка великолепна.

— Тебя она не обманула.

— Если бы я был обычным человеком, возможно, обманула бы.

Она рассмеялась.

— Я нахожу твоё высокомерие очаровательным.

— А я нахожу твой смех прекрасным.

На её щеках вспыхнул румянец, она вопросительно склонила голову, но не отвела взгляда от его пристального молчания. В глубине её глаз он заметил настороженность, которую каким-то образом понимал.

— Говорить с тобой об этом… успокаивает. Узлы в груди ослабли. — Её глаза заблестели, и она поправила галстук. — Я видела, как ты сегодня общался с дамами. Герцогиня, кажется, довольна.

— Я стараюсь.

Повисло напряжённое молчание.

— Вы слишком пристально смотрите, ваша светлость. — Произнося это, она украдкой оглядела лужайку. — И за нами наблюдают самым внимательным образом.

Возможно, сейчас было не время говорить, что он находит её невыразимо прекрасной. В нём снова проснулось жгучее желание. Она почувствовала что-то в нём или прочла это во взгляде, потому что её глаза расширились, а настороженность смешалась с ответным жаром. Это очевидное желание пронзило его и притянуло к ней.

— Джеймс… — тихо выдохнула она, зелёные глаза расширились. — Ты слишком близко.

Он отступил.

— Следуй за мной, Саутби.

Джеймс развернулся и направился к главному зданию. Она пошла рядом, сдерживая любопытство. Войдя в дом, он повёл её по коридору в библиотеку. Открыв дверь, он пропустил её вперёд, затем щёлкнул замком. Она обернулась к нему.

— Что ты хотел… О!

Он обхватил её за талию и притянул к себе. Ему не нужно было говорить о своём желании. Его Дикий Цветок, казалось, поняла — она прижалась к нему, обвив руками его затылок. Их губы слились в обжигающем поцелуе. Джеймс потерялся в её вкусе, запахе и тихих звуках удивлённого наслаждения, которые она издавала, будто с каждым прикосновением открывая что-то новое.

Он оторвался, дыхание его сбилось.

— Целовать тебя — это просто невероятно, — прошептала она с дрожащим смешком, глаза сияли.

— Довольно интересно целоваться с кем-то, у кого есть усы, — пробормотал он, снова приникая к её губам.

Джеймс проглотил её приглушённый смех и тихий стон наслаждения. Он не мог перестать касаться её — ласкал шею, дёргал за шейный платок, ослабляя его, чтобы почувствовать бешеный пульс у её горла. Она отвечала на его поцелуй, посасывая язык, и он застонал от удовольствия. Его Дикий Цветок крала то, что он не собирался отдавать, и он не понимал, какую алхимию она использовала для этого. Было ли это в её улыбках? В том, как она внимательно слушала, не давя на него? В её сочных ароматах, страстных, порочных звуках, что она издавала, когда он доводил её языком до края?

Или дело было в этом долгом стоне, сорвавшемся с её губ, в том, как она задрожала в его объятиях и ответила на его язык? Джеймс развернул её, прижав к двери, скользя руками по её телу, жаждая сорвать сюртук и поглотить целиком. Его Дикий Цветок пахла жарко, сладко, возбуждающе. Он мог с уверенностью сказать, что она была влажной и желала его. От этого сочного аромата спелого персика, исходившего от неё, у него потекли слюнки, а член пульсировал под брюками. Он целовал её снова и снова — короткими, страстными поцелуями, от которых на её губах могли остаться синяки.

Скользнув губами вниз, он коснулся языком основания её шеи и застонал, потому что на вкус она была как мёд. Закрыв глаза, он вдохнул её аромат, затем нежно прикусил кожу. Она вздохнула у него на груди, тихий звук, вызвавший в его сердце сложную смесь чувств.

— Нам нужно остановиться, — дрожащим шёпотом произнесла она. — Мы не должны находиться там, где нас могут обнаружить. Мы не вынесем последствий, если нас примут за двух мужчин, застигнутых в интимной близости.

Джеймс отпустил её.

— Я готов принять любые последствия, Дикий Цветок.

В её взгляде читалось изумление и нужда.

— Я — нет.

Раздался стук в дверь, и она вздрогнула, инстинктивно поправляя волосы.

— Вулвертон! — раздался грубый голос. — Открой дверь!

Джеймс склонил голову и сделал шаг вперёд.

— Не открывай, Джеймс!

Он взглянул на свой Дикий цветок. Щёки её пылали, губы были красными и припухшими. Любой наблюдательный человек догадался бы, что они только что целовались.

— Я выгляжу прилично? — спросила она, поправляя усы и завязывая галстук.

— Ты очаровательна.

В её глазах вспыхнули весёлые искорки; она сделала ровный вдох и отошла к окну, повернувшись спиной к комнате. Он открыл дверь и замер, увидев знакомое лицо, смотрящее на него с недоверием.

— Вульф, — произнёс Стивен Фоксли, маркиз Линфилд, качая головой, и его светло-карие глаза недоверчиво блеснули. — Я только что узнал новости по возвращении из-за границы, но сначала не поверил. Ты и вправду жив.

Человек, который был его ближайшим другом во времена Итона, вошёл в библиотеку. В последний раз Джеймс видел Линфилда за неделю до своего отъезда в Канаду.

Они лихо носились на своих экипажах по улицам Лондона, повторяя своего рода ритуал, который их отцы — тоже близкие друзья — совершали лет за двадцать до них.

Маркиз всё ещё смотрел на Джеймса так, словно тот был существом из болотных глубин.

— Боже мой, друг, как ты это пережил? Есть ли в этих чёртовых статьях хоть доля правды?

— Отчасти, — сказал он, зная, что это прозвучало загадочнее, чем он хотел. Джеймс протянул руку, и друг хлопнул его по ладони в своём варианте рукопожатия. Что-то внутри дрогнуло, но он безжалостно подавил это.

— Я чертовски рад, что ты жив, друг, — сказал Линфилд с усмешкой, в уголках глаз залегли морщинки. — Марсден и Саттон будут вне себя от радости, когда узнают, что всё правда.

В те холодные, горькие годы борьбы за выживание у него почти не было времени вспоминать о далёкой дружбе. И всё же сейчас воспоминания о нём самом, Линфилде, графе Марсдене и графе Саттоне — о том, как они веселились, будучи молодыми людьми на пороге Кембриджа, — пронеслись в его мыслях. Они шатались по Лондону, выпивая и кутежа, сетуя, что однажды им придётся жениться и они уже не будут такими свободными и распутными. В груди потеплело, и он поймал себя на улыбке.