Её плечи напряглись — она почувствовала его присутствие. Джеймс заметил, как её изящные пальцы, замершие над клавишами, задрожали, прежде чем она сжала их в кулаки. Она глубоко вздохнула и повернулась на скамье лицом к нему. Они смотрели друг на друга через всю комнату; её глаза были широко раскрыты от страха, и Джеймс не знал, что должен чувствовать. С тех пор как он вернулся, они ни разу не оставались наедине. Она не искала его общества, а он относился к ней с лёгким безразличием, потому что узы, некогда связывавшие их, были разорваны необходимостью выжить.

— Вы напугали меня. Я не ожидала, что вы вернётесь, — сказала она, заправляя прядь волос за ухо. Её взгляд скользнул по его босым ногам и влажным волосам. — Обычно ты остаёшься в лесу.

Тихий, неуверенный звук её голоса поразил его. Он вспомнил, что в детстве она отличалась непоколебимым духом, осмеливалась на многое, даже когда герцогиня пыталась её урезонить или отругать. Кто же эта юная леди, что смотрит на него, словно на существо, которого она не знает или, быть может, боится узнать? Джеймс засунул руки в карманы брюк, ощущая, как в груди зарождается незнакомое чувство. Оно ему не нравилось.

— Ты хочешь побыть одна?

Она замешкалась, снова заправляя ту же прядь волос за ухо. Видя её молчание, Джеймс принял решение за неё и повернулся к выходу.

— Пожалуйста, не уходите!

Он оглянулся через плечо и увидел, что она теперь стоит, прижимая руки к бокам.

— Кажется, это... самая длинная фраза, которую вы мне сказали с момента возвращения, — её улыбка дрогнула. — Прошу... не уходите.

Они наверняка разговаривали. Но он не мог этого вспомнить. Она всегда оставалась на заднем плане общей болтовни, наблюдая за ним с болью и чем-то похожим на страх в глазах. В груди у Джеймса что-то сжалось, и он повернулся, с тихим щелчком закрыв за собой дверь. Он подошёл к столику из розового дерева, взял графин и налил приличную порцию в два бокала.

— Не выпьешь ли со мной, Фелисити?

Её губы сложились в лёгкую гримасу удивления.

— Бренди?

— Ты уже начала без меня.

На её щеках вспыхнул румянец.

— Это было тайком. Совсем другое дело. Вы ни в коем случае не должны никому рассказывать, особенно маме.

— Я умею хранить секреты.

Она подошла, настороженно глядя на него. Тем не менее взяла бокал, крепко сжав его пальцами, будто боясь, что он выскользнет. Фелисити сделала маленький глоток, и то, что она не поморщилась и не закашлялась, подсказало Джеймсу — она уже не раз воровала из его запасов. Неожиданно её дерзость рассмешила его.

— Почему вы так смотрите на меня, ваша светлость? — спросила она с лёгкой нервной улыбкой.

Ваша светлость.

— Было время, когда ты звала меня Джеймсом… или даже Джеймси.

Её пальцы крепче сжали бокал.

— Вы… помните?

— Я не утратил воспоминаний о прошлом.

Выражение её лица изменилось, и он увидел, как она изо всех сил старается сдержать слёзы.

— Значит… вы помнили обо мне всё это время, ваша светлость?

Обида, прозвучавшая в её тоне, задела его за живое и пробудила что-то глубоко внутри, о чём он давно забыл. Или сознательно похоронил. Он последовал за этим ощущением, вместо того чтобы загнать его ещё глубже, в ту тьму, где оно тлело. И всё же у него не было желания делиться с ней чем бы то ни было. То, как она смотрела на него — с боязливым ожиданием и готовностью к отказу, — напомнило ему дни, когда она ходила за ним по пятам. Она держалась так же храбро, и, поймав её взгляд тогда, он не смог прогнать её, хоть друзья и смеялись над назойливой малышкой.

Тогда он выбрал её, оставив их, чтобы прогуляться по лесу с Фелисити и порыбачить вместе. С тех пор его друзья поняли, как он дорожит сестрой, и смирились с тем, что она вечно таскается за тремя молодыми джентльменами.

— В первые пару лет… я думал о тебе каждый день.

Джеймс не мог сказать, почему решил поделиться этим именно сейчас… но это казалось правильным.

Слёзы, накопившиеся в её глазах, хлынули наружу, и она смахнула их почти сердито.

— Только эти пару лет ты вспоминал обо мне? — резко спросила она, и в её светло-голубых глазах вспыхнули непонятные ему эмоции.

Несмотря на её обиженный вид, он мог ответить только голой правдой.

— Да.

Она вздрогнула.

— А я… я не переставала думать о тебе, брат. Не было дня, чтобы я не молилась перед сном, прося Бога сохранить тебе жизнь и вернуть домой.

Повисло тяжёлое молчание, и он осушил свой бокал одним глотком. Фелисити последовала его примеру, слегка кашлянув. Он снова наполнил их бокалы, и, хотя её глаза удивлённо вспыхнули, она не стала протестовать.

— Почему ты перестал думать обо мне?

Джеймс выдержал её взгляд, зная, что ему нечего ответить.

— Ты ведь не ответишь, правда? — спросила она с лёгким укором в голосе. — Тебе не хочется говорить.

Она допила свой второй бокал и собралась уходить. Чувство стеснения в груди усилилось, и он подавил рвущееся наружу шипение. Он ничего ей не был должен… и в то же время чувствовал, что обязан ей всем. Она была его сестрой… человеком, которого он должен был любить и защищать всем своим существом.

— Когда я думал о тебе, мне было больно, — хрипло сказал он.

Фелисити остановилась и резко обернулась, прижав ладонь к груди.

— Что ты сказал?

Он сделал ещё один глоток.

— Когда я перестал думать о тебе… тосковать по тебе и по всему, что потерял, только тогда смог сохранить рассудок… вынести разлуку с семьёй и всем, что знал. Я не мог надеяться, как ты. Потому что понял: надежда — это жестокая, бесконечная пытка, когда дни, месяцы и годы тянутся без конца. Поэтому я перестал надеяться быть с тобой… и здесь. Вот так я и жил, Фелисити.

Тихие слёзы потекли по её щекам, и она медленно кивнула. Она не стала настаивать на большем, но неуверенно сделала шаг вперёд.

— Мне нужно обнять тебя… пожалуйста.

Все инстинкты внутри него отшатнулись.

— Джеймс?

— Не сейчас, — хрипло сказал он. — Может быть, когда-нибудь… Но не сейчас, Фелисити.

Джеймс видел, что она хочет спросить «почему», но сдерживается, и в его груди зародилось тихое уважение. Она выросла в прекрасную молодую леди, а он этого не заметил. Она страдала от разрыва между ними и делала это с поразительным достоинством. Джеймс склонил голову набок, внимательно глядя на неё, и осознал, что она — одна из немногих в семье, кто не говорил о нём шёпотом и не смотрел с опаской.

— Мне нравится смотреть на звёзды, — неожиданно сказал Джеймс.

Повисла напряжённая пауза, в которой он почувствовал её скрытое удивление и любопытство. Наконец она спросила:

— Вы приглашаете меня посмотреть на звёзды вместе с вами, ваша светлость?

Джеймс встретился с ней взглядом.

— Вместо объятий.

На её губах расцвела улыбка, а глаза засияли таким восторгом, которого он не ожидал.

— Спасибо, брат. Я бы очень хотела посмотреть на ночное небо вместе с тобой.

Он подошёл к большому эркерному окну и отодвинул тяжёлую портьеру, открыв взору холмистые лужайки и тёмное небо, усыпанное звёздами. Его сестра приблизилась настолько близко, насколько осмелилась, не прикасаясь к нему. Он не жаждал её близости и не стремился обнять, но её присутствие было… терпимым. Более чем терпимым — даже сносным.

— Ты кому-нибудь позволял прикасаться к себе? — прошептала она, подняв лицо к небу. — Я заметила, что ты даже маму держишь на расстоянии.

— Джулсу Саутби.

Его сестра слегка вздрогнула.

— Мистеру Саутби?

— Хм.

— Мне стоит спросить, как это произошло?

— Нет.

Её тихий смех окутал Джеймса, и он с удивлением обнаружил, что улыбается.

— Значит, ты веришь, что там, наверху, есть Бог?

Она пошевелилась, и он почувствовал на себе её пристальный взгляд.

— Да.

— Забавно.

— Возможно, — мягко сказала она, — но ты ведь дома, не так ли? Если не Бог, то кто? Случай? Мысль, что нашей жизнью правит случайность, и есть настоящая фантазия. Мама надеется, что общество примет тебя с распростёртыми объятиями, когда ты вернёшься в Лондон через несколько недель.