— Можно мне прикоснуться к тебе? — спросил он, в то время как всё его существо призывало безжалостно взять то, что хочется. Он не понимал этого, это казалось давно забытой концепцией, но он подавил первобытный порыв и повторил:

— Можно мне прикоснуться к тебе, Дикий Цветок?

Если она откажет, он, чёрт побери, просто уйдёт.

У неё перехватило дыхание.

— Это... насущная необходимость?

— Это сродни отчаянному голоду. И он мне не по нраву.

Лёгкая улыбка тронула её губы.

— И всё же ты преследуешь это чувство?

— Да.

Она слегка склонила голову.

— Почему?

Джеймс тщательно обдумал вопрос.

— Это нечто новое. И необычное.

Она встретилась с ним взглядом, прежде чем кивнуть. Джеймс был немало удивлён и обрадован. Каково это — коснуться кожи другого человека после стольких лет воздержания?

— Давай, — прошептала она, словно почувствовав противоречие потребностей, бушевавшее в нём.

Джеймсу было всё равно, что его руки дрожат, когда он поднёс их к её лицу. Прежде чем коснуться её щеки, он сжал пальцы в кулак. Он так долго никому не позволял прикасаться к себе и не отвечал взаимностью. Эта потребность казалась чуждой, и он на мгновение задумался, почему так легко поддаётся ей с этим существом. Быть может, потому, что, прикасаясь к ней или позволяя ей прикасаться к себе, он не ожидал, что всё будет «нормально»?

У Джеймса не было ответа, но с тех пор, как он вернулся в цивилизованный мир, он не мог позволить родным прикасаться к себе или прикасаться к ним. Он разжал пальцы усилием воли, которого не ожидал от себя, — не тогда, когда жаждал этой связи с такой внутренней силой.

У Саутби вырвался прерывистый вздох, и, хотя её глаза подбадривали его, губы оставались неподвижными. Джеймс нежно обхватил её щёки ладонями. Мягкость и жар. Эти ощущения затопили его сознание, а незнакомое покалывание пробежало по кончикам пальцев.

Это было похоже на наслаждение…

Он провёл слишком грубым большим пальцем по изящной мягкости её щеки, и её глаза расширились так, что Джеймс подумал, будто она вот-вот лишится чувств. Ему пришло в голову, что Джулс Саутби, возможно, никто и никогда не ласкал столь интимно. Чувство собственнического удовлетворения всколыхнулось глубоко внутри, на мгновение ошеломив его.

— Ты мягкая, как лепесток.

Её черты омрачила быстрая гримаса.

— Я жёсткая, как сыромятная кожа.

Он изо всех сил старался скрыть свою усмешку.

— Возможно, в тебе сокрыты обе стороны. Нежная, но при этом несокрушимо стойкая. Дикие цветы зависят лишь от дождя и солнца с небес. Они могут быть непобедимыми и очень независимыми. — Дикие цветы… — Один дикий цветок жил со мной в пещере.

Она взглянула на него из-под невероятно длинных ресниц.

— Как долго ты прожил в пещере?

— Месяцы, скрываясь от безжалостного зимнего ветра. Тот цветок тоже был один. Он был единственной вспышкой жизни в беспощадном холоде и тьме.

Он провёл пальцами ниже, к нежной впадинке у её шеи.

— Ты напоминаешь мне его.

— Некоторые психологи полагают, что жить без прикосновений других людей — почти невозможный подвиг, — сказала она, снова поднимая пальцы к его лицу.

Джеймс подался навстречу этой мягкой, почти нерешительной ласке. Мышцы напряглись под кончиками её пальцев, и, повинуясь инстинкту, он протянул руку, чтобы удержать этот единственный палец.

— Не убирай руку.

— Не уберу, — прошептала она, касаясь кончиками пальцев его лба.

Джеймс прижал большой палец к ямочке у её шеи. Необъяснимое желание всколыхнулось в нём, и вместо того чтобы подавить его, он дал ему волю. Им овладела потребность просто чувствовать её, что он и сделал. Он провёл кончиками пальцев по её ключице, дерзко развязывая шейный платок, чтобы в полной мере ощутить мягкую впадину у её груди. Глубокое, пульсирующее наслаждение пронзило тело Джеймса. Это было поистине незнакомое ощущение, от которого у него что-то болезненно сжалось внутри.

И всё — лишь от прикосновения к ней?

В воздухе витал пряный аромат абрикосов. Она взглянула на него, и он заметил хрупкую красоту в глубине её глаз, казавшихся ещё прекраснее в отблесках огня. В её взгляде читалось вторжение… интимность. Джеймсу хотелось большего.

Нетерпение охватило его, и он стянул шейный платок полностью — даже прикосновение ткани к ладони было чувственным. Он бросил его на землю и расстегнул несколько верхних пуговиц её рубашки. Ему хотелось ощутить кожу под своей ладонью. Одного скользящего прикосновения пальцев было уже недостаточно.

Его взору открылась нежнейшая кожа. Джеймс провёл рукой по её ключице, ощущая под ладонью тепло жизни и её энергию. Аромат Дикого цветка изменился, стал знойным и тёмным… но в нём всё ещё чувствовался лёгкий отзвук морозного ветра и цветущего абрикоса… а ещё — созревшего на солнце персика. У Джеймса потекли слюнки. И что-то необъяснимое сжалось у него в животе. Как будто почувствовав его реакцию, она рассмеялась — легко и звонко. Её глаза были загадочны, как покрытые льдом горы самого северного пролива.

Джеймсу нужно было найти под этой лёгкостью страстную чувственность, понять её источник. Он провёл носом по её груди и ещё ниже, не обращая внимания на испуганный писк, раздавшийся над его головой. Очевидно, он вёл себя как зверь, как мужчина, лишённый манер и утончённости. Позже он найдёт в себе силы извиниться.

— Джеймс!

— Наконец-то зовёшь по имени, — пробормотал он, уткнувшись носом в её пояс. Ах… вот он, тот сочный аромат, что пробуждал в памяти обнажённые тела, сплетённые в первобытном ритме прямо здесь, в лесу. Пальцы впились в его волосы и дёрнули голову вверх.

Джеймс поднялся. Её щёки пылали, глаза блестели, а пульс на шее отчаянно бился.

— Я не уверена, потрясена ли я или ли же мне смешно. Вам следует держать себя в руках, мой дорогой герцог.

Эта улыбка могла бы стать пулей, с какой силой она пронзила грудь Джеймса и застряла в ней. Чёртова улыбка, и он был уничтожен. Что-то в её взгляде говорило, что она прекрасно это знает и заинтригована его реакцией. Абсурдность происходящего выбила его из колеи, но в то же время что-то глубоко внутри шевельнулось.

— От тебя пахнет цветущим абрикосом… Мне хочется облизать тебя. Везде. Я никогда прежде не задумывался о том, чтобы лизнуть кого-то. Уверен, это желание будет преследовать меня в постели, мучить во сне. Я с нетерпением жду… возможности облизать и попробовать тебя на вкус.

Её глаза расширились от изумления.

— Я… ваша светлость!

— Ах, мне не следовало этого говорить?

— Вы, дьявол, прекрасно знаете ответ, — выдохнула она.

— Почему бы и нет? Это правда.

— Не всякую правду стоит произносить вслух.

— Между нами — стоит. Разве мы не договорились об этом обмене откровенностями, Дикий Цветок? Ты же не могла так скоро об этом забыть?

Она сделала безнадёжный жест рукой, и из её горла вырвался странный, каркающий звук.

— Мы не говорим об опасных откровениях.

— Почему нет?

— Потому что они опасны, — ответила она с оттенком сардонического веселья. — Я не хочу думать о том, что ты хочешь меня облизать.

И тогда он представил это — роскошную золотистую кожу, раскинувшуюся на зелёной траве, наслаждение, которое он вдыхал и по которому скользил пальцами. Контраст между шероховатостью его кончиков и её сладкой, мягкой плотью…

По его венам пробежала искра, и он потянулся к этому порыву, жаждая погрузить ощущение глубоко в себя. Суть его была незнакома; хотя он и испытывал желание прежде, это было ново и необходимо.

— Я также хочу прикоснуться к тебе. Повсюду.

Её губы приоткрылись, но не издали ни звука. Наконец мисс Саутби деликатно откашлялась.

— Ну, я… я… — Губы её сомкнулись на невысказанном, а затем, к его удовольствию, озарились прекрасной улыбкой. — В тебе определённо есть что-то от дьявола.

— А ты разве не встречалась с ним?

— Разве он не мастер искушения?