— О чём вы думаете сейчас, Джеймс?

— О том, что я хочу, чтобы мой Дикий Цветок прикоснулся ко мне. И, возможно, я тоже хочу прикоснуться к ней. Кожа к коже. Без перчаток на руках.

Сердце Джулс бешено заколотилось. Его Дикий Цветок? Где-то профессиональная стена между ними дала трещину, и Джулс подозревала, что виной тому их взаимная клятва правды. Честность обнажила уязвимость, боль, голод и страх. Правда раскрыла те части их самих, что были сокрыты, и то, что они дали такое обещание друг другу, несомненно, выходило за любые профессиональные границы, о которых она наивно думала.

Прикосновение.

Простая просьба, и в то же время — невыразимо сложная. Взгляд герцога внезапно озарился насмешливым весельем, отчего он стал лишь опаснее и притягательнее.

— А ты согласилась бы, Дикий Цветок?

— На что? — спросила она, пытаясь сосредоточиться на незнакомых чувствах, захлёстывающих её, в надежде выиграть время, чтобы собраться с мыслями.

— Прикоснуться ко мне.

Вопреки всякому здравому смыслу, она сделала шаг ближе, ища чего-то, чего сама до конца не понимала.

— Ты боишься?

— Нет.

— Лгунья, — нежно произнёс он, и в его тёмно-синих глазах вспыхнуло веселье. — Твой голосок был похож на писк мышки.

— Скорее, на лягушку, — поправила она дрожащим шёпотом.

Герцог улыбнулся — медленно, томно, чувственно.

— Ты довольно занятное создание.

Джулс знала, что должна отступить, восстановить между ними должную, почтительную дистанцию. Ей ни в коем случае не следовало прикасаться к герцогу — это наверняка перейдёт все границы профессионализма. Возможно, она всё ещё стояла на краю, и у неё оставался шанс отойти.

Ничто так не успокаивало, не давало уверенности, не волновало, как прикосновение. А он не принимал его и не дарил уже десять лет. Джулс хотела подарить ему это… но боялась позволить ему исследовать себя.

«Почему всё должно быть так сложно?» — беззвучно воскликнула она.

Джулс чувствовала, что попала в водоворот сложных ощущений, которые ей уже не подчинить. Учёный внутри неё отвергал эту идею. И всё же она была заворожена даже самой возможностью прикосновения к его щеке. С чувством потрясения она осознала, что и сама избегала прикосновений даже тех, кого называла друзьями. Было жизненно важно никого не подпускать близко, иначе маска, которую она носила всю жизнь, могла сорваться. Последствия были бы немыслимы — скандал для всей семьи, потеря драгоценной свободы жить без ограничений, крушение мечты стать известным психологом, разлад в её доме. Ради сохранения тайны и всего, что могло быть утрачено, Джулс не знала ни отцовских объятий, ни дружеской руки на плече, ни первого искушения со стороны поклонника.

Во рту пересохло, потому что рядом с Джеймсом она ощущала чувство общности, опасное и обманчивое. Он был герцогом и пациентом её отца. В ней не было ничего, что принадлежало бы его миру и жизни, даже в качестве друга.

И всё же, не отрывая от него взгляда, она потянулась к нему. Тело герцога напряглось, а его взгляд стал слишком пристальным, наблюдающим. Это тревожное ощущение, бурлящее и глубокое, снова охватило Джулс.

Было что-то в его светлости и в её собственной реакции на него, что пугало её сердце, даже когда его гипнотическая натура притягивала всё ближе. Хотя её пальцы уже тянулись к нему, он отстранился — инстинктивно и осторожно, как раненый зверь, не доверяющий намерениям того, кто к нему прикасается.

Он страдал от нехватки прикосновений и отчаянно жаждал их, но сам себе в этом отказывал. Что он чувствовал сейчас, когда её пальцы замерли в нескольких дюймах от его губ?

— Ты боишься, Джеймс?

— Я ничего не боюсь.

Слова прозвучали как дикое шипение, а холод, вспыхнувший в его глазах, пробежал по её коже и заставил сердце биться чаще. Джулс почувствовала, что было время, когда герцог был так напуган, что это лишило его всего, что, как он думал, знал о себе. И всё же каким-то образом он пересилил себя, преодолел страх.

Её пронзило ошеломляющее осознание. Он похоронил этот страх в тишине… и, возможно, все прочие чувства.

Джулс резко вдохнула, подняла руку и легонько коснулась его подбородка. Он дёрнул головой, будто от удара. С пылающими щеками она начала опускать руку, но он поймал её, слишком крепко сжав один её палец. Его грудь вздыбилась от резкого вдоха, затем — медленного, выверенного. По руке, державшей её палец, пробежала дрожь, прежде чем он отпустил её.

Джулс замерла с поднятой рукой, а в животе у неё зародились крылья трепета. Ей хотелось сказать ему, что всё, что он чувствует, — естественно. Рассказать обо всех психологических теориях, которые она изучила, о сенсорной депривации и истинной силе человеческого прикосновения. Это было одно из первых чувств, что развивается в человеке, и потерять его — одно из самых болезненных лишений. Ужасная жалость сдавила ей горло, и, не отрывая от него взгляда, она снова подняла палец и коснулась его щеки.

Его кожа… была холодной и в то же время обжигающей. Шёлковой и в то же время твёрдой, неподатливой к нежному касанию её пальца. Длинные, чернильно-чёрные ресницы опустились, и он закрыл глаза. Он слегка повернул лицо, потерся носом о её палец.

— Этого мало, — хрипло сказал он, и краска залила его изящную линию скулы. — Ещё.

Приказ пронзил её насквозь, и ужасная смесь страха и трепета сжала грудь. Но этот страх породил более глубокое любопытство и жажду понять человека перед ней. Тихо что-то пробормотав, она приблизилась и начала своё исследование.

…

Прикосновение пальцев Джулс было нежным, ищущим... дрожащим, когда они скользнули по его плечам и проложили путь к горлу. Ах... что за чувство пронзило ему грудь? Оно было незнакомым и... сбивающим с толку. Эта личность — эта женщина, он был в этом чертовски уверен — лишь мимолётное пятнышко в его жизни, которое скоро исчезнет. Ничтожное. Простое прикосновение этого существа не должно было так волновать. Её пальцы ласкали впадинку у основания его шеи, и Джеймс заметил, как она почувствовала участившийся пульс. Тонкие пальцы напряглись, чуть глубже вжались в кожу, прислушиваясь к неровному стуку его сердца.

Её взгляд расширился, а зелёные глаза загорелись чуть ярче. Она не сводила с него глаз, пока её палец скользил вверх по шее к подбородку — едва заметное движение, что бесконечным эхом отзывалось в его теле. Это был интимный жест, жест того, кто жаждет близости, и что-то внутри Джеймса потянулось к нему... потянулось к ней.

Внутренний холод слегка отступил, и он отдался её ласкам, глубоко вдыхая аромат, что безраздельно принадлежал Джулс, наслаждаясь ощущением связи с чем-то столь мягким и... драгоценным. Он чуть не рассмеялся над абсурдностью мысли. В одном прикосновении не могло быть ценности. И всё же он чувствовал, что изголодался по нему — голоднее, чем в те времена, когда по нескольку дней обходился без еды и воды.

Жестоко отточенные инстинкты, что держали его в живых все эти десять лет, твердили: не подавляй этот голод, позволь ему стать частью тебя. Чувство, пробуждённое в нём ею, не стоит отбрасывать как мелочь. Джеймс хотел тщательно исследовать его — разобрать на части, чтобы понять, затем впитать и позволить ему наполнять себя до полного насыщения.

Меньшее было неприемлемо.

Слишком долго он был обделён, и вот перед ним был источник, которым он жаждал утолить жажду. Желание было безжалостным и неумолимым, безразличным к воле других, и всё же он не гнушался им.

— Я хочу, чтобы ты прикасалась ко мне, когда я пожелаю, Дикий Цветок.

Она рассмеялась — коротко и испуганно.

— Слова истинного герцога.

В её тоне звучал упрёк, почти насмешка, но любопытство и голод в её взгляде безошибочно отражали то, что росло и в нём. Это казалось неудержимым и ненасытным.

— Ты согласна?

В её глазах мелькнуло невыразимое.

— Я в нерешительности.

Это не отказ. Пока что этого достаточно.

Он снова сжал кулаки, борясь с почти непреодолимым желанием просто взять и прикоснуться. Провести ладонями по её рукам, почувствовать её ладони на своей груди и спине.