— И наручники? — слова пленника подтверждались, и это очень хорошо. — Не скучай, — бросил Герман напоследок, скользнув по песку к двери.

На песке осталось освобождённое от амуниции и оружия тело, лежавшее на животе, вот только его лицо смотрело на яркие и красивые звезды в темном небе Эмиратов.

Втянувшись в дверь, Герман прошёл по небольшому коридору, увидел вторую дверь и открыл её… нос к носу столкнувшись с мужиком в военной форме: брат-близнец оставшегося на песке под звездами.

— Freeze! (Замёрзни (замри), — прим.).

Рука Германа как змея метнулась вперёд к мгновенно выдернутому из набедренной кобуры пистолету и наставленного на него.

— Whatthefuck? (Что за херня? — прим.) — нажавший на спусковой крючок не ожидал, что его никогда не подводящий «Глок 19» откажется стрелять.

— Сам такой!

Мужик сильно удивился, когда увидел, что между курком и ударником находится большой палец противника: не давший сработавшему курку коснуться ударника и воспламенить капсюль патрона.

— Отдай бяку, — удар правой рукой, складкой между большим и указательным пальцем прямо в горло.

Получивший удар попытался втянуть воздух, но у него не получилось это сделать. И он упал на колени, пытаясь вздохнут, ухватившись обеими руками за горло.

— Упс! — огорчился Герман, удерживая в левой руке пистолет, который выпустил пытавшийся выстрелить в него. — Нехорошо получилось.

Не рассчитал силу, сломал трахею сипевшему мужику, который завалился на правый бок. Несколько конвульсивных движений тела и оно вытянулось.

Бах! Бах!

— Ах ты, падла, — кувырок вперёд, в сторону стрелка, оказавшегося у лестницы, успевшего всадить в левое плечо Германа две пули.

Бах! Бах! Бах!

Выход в ноги, быстрый подъём и левая рука Герман ухватила руку с пистолетом, задрав её к потолку. Все последующие выстрелы пошли в потолок, а потом Герман со всей дури ударил лбом в лицо стрелка.

Бах! Бах! Бах! Бах!

— Да мать, вашу, — с самого верха лестничного пролёта не менее двух стрелков открыли огонь в сторону Германа.

— Это не я, честно-честно! — заявил он вырубленному ударом головой стрелку, удерживая его перед собой и выставляя его в качестве «живого» щита.

Три раза дернувшееся тело, а потом резко посеревшее лицо, дали понять, что стрелки с лестницы всадили не менее трёх пуль в своего подельника.

Бах! Бах! Бах! Бах!

Выдернуть свой пистолет из кобуры у Германа заняло меньше секунды, а потом по два выстрела в направлении обоих стрелков. Тело подстреленного полетело в их сторону, с шумом ударившись о стену лестничного пролёта, а Герман рванул вверх по лестнице, успевая смещаться вправо и влево по лестничному пролёту.

— Какого чёрта!

Манус вздрогнул, когда услышал выстрелы, ругань и сильный шум, а затем дикие крики, тут же стихшие. Правая рука выдернула «Глок 17» из набедренной кобуры, а потом он рванул к двери кабинета, открыл её и…

— Ну привет!

В живот Мануса что-то с силой врезалось, выбивая из легких воздух и откидывая его далеко назад в кабинет.

Бах! Бах! Бах! Бах!

— Не-не, — упав на спину, лейтенант инстинктивно стал наводить откинутую на пол руку в сторону двери.

Его запястье сжало чудовищными тисками, руку дёрнуло в сторону и все выстрелы ушли в стену кабинета.

— А-а! — хрустнуло запястье правой руки и пистолет упал на пол.

Мануса ухватили за шею, вздёрнули на ноги, а потом спиной влепили в стену, так что посыпалась штукатурка и пыль.

— Я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, — небольшая пауза. — Не, ночь на дворе. Оно село.

— Что? — ничего не понимал от боли и какой-то словесной белиберды Манус.

Тут его глаза обрели резкость, и он увидел перед собой того русского, который был с похищенными и проданными женщинами:

— Солнце говорю, село!

Манус внутренне похолодел. Этого русского здесь быть не должно. Он ещё не меньше часа должен приходить в себя. И потом, ещё часа два на возвращение мыслительных процессов в голове. Старое, проверенное средство, используемое в «поле», для подавления воли «объектов». Когда надо вытащить захваченное лицо и доставить в нужную точку. И чтобы оно не трепыхалось во время транспортировки.

Подлитое в напитки: кофе и чай, средство сработало идеально, отрубив всех русских. И спустя две минуты мужчины были выведены и посажены в автобус. Девушек вытащили, когда автобус уехал, а они загружены в «Тойоты», выехавшие в сторону границы, до которой было всего 35 километров.

Спустя полчаса на месте встречи, Манус и четыре его подчинённых, а также Флетчер, передали «товар» бедуинам, прибывших, на удивление, не на верблюдах, а на двух «Хаммерах»-пикапах. Ничего не соображающих девушек перегрузили в кузова американских внедорожников. Попрощавшись с Манусом, Флетчер уехал вместе с бедуинами.

— Ты меня немножко разозлил, — сказал русский. — Или множко? — недолгая пауза. — Ты как думаешь? — вопрос был к лейтенанту.

— Да пошёл, ты…

Крак!

— А-а! — дикий крик Мануса был тут же заткнут ладонью, с силой прижавшей губы и нижнюю челюсть.

— И чего так орать? — участливый голос. — У тебя ещё колени есть, вторая нога, а потом ещё левая ручка — шаловливая, — тон голоса похолодел: — Где! Девушки!

Дикая боль от раздавленных костей запястья правой руки и от перебитой ударом голени правой ноги. В месте перелома конечность выгнулась в сторону, которая не предусмотрена матушкой природой для хомо сапиенс.

Манус бывал в разных переделках, в том числе, за два года до ухода на пенсию, один раз при выполнении операции попал в Йомене в плен к хуситам. Не отличающихся любовью к англичанам и американцами. И успевших хорошенько избить его.

Ему повезло дважды: хуситы были далеко от своих баз; его отследила группа эвакуации по «маячку» в одежде.

Манусу пообещали кастрацию и обезглавливание, когда его доставят на одну из баз хуситов. Но этим планам, слава богу, не суждено было сбыться. Потому что хуситов внезапно атаковали и уничтожили перекрёстным огнём, бойцы из группы эвакуации.

В последствии, после излечения и реабилитации, он ещё успел поучаствовать в пяти боевых операциях в странах Ближнего Востока. Получал ранения, контузии, но именно вот этот псих напугал его больше всего.

Чудовищная физическая сила — он не особо напрягался, держа его одной левой рукой у стены. Не обращая внимания на потуги Мануса, пытавшегося оторвать его левой рукой пальцы от своего горла.

Взгляд пустых, безжалостных глаз и совершенно спокойный тон…

— На счёт три, сломаю тебе… — недолгое раздумье. — А выбирай, я сегодня щедрый.

— Ты сумасшедший!

— Многие так считают, — согласный кивок. — Время утекает. Раз… Два…

— … Я скажу! — лейтенант понял, что этот псих будет его уродовать и не остановится, так что сдался, выдав полный расклад.

Про Флетчера, про заказчика, про то, как отравили кофе и чай. Как его четыре подручных перетаскали девушек, а потом отвезли их до границы, передав людям заказчика. И то, что Флетчер уехал с ними. Всё очень торопливо и сжато, лишь бы успеть до того, как русский начнёт дальше калечить его.

— Где база или что там у этих бедуинов?

— Понятия не имею, я у них никогда не был.

— Кто может знать?

— Пару раз мои люди, — лейтенант точно этого не знал, а предполагал, что его подчинённые подзаработали, но ничего не сказали, когда по просьбе бедуинов помогли перевезти груз через границу.

— Эти люди, где?

— Здесь, в здании на втором этаже были.

Манус и его подчинённые проживали в городе Аль-Айн, в нерабочее время покидая стрелковый полигон и возвращаясь утром на следующий день. Сегодня они задержались из-за ожидания звонка Флетчера.

— Упс! — пальцы правой руки Германа почесали затылок. — Ну пойдем посмотрим на них. Может кто живой остался, — вздохнул с сожалением.

Герман перехватил правой рукой лейтенанта за шиворот, а потом совершенно не напрягаясь, потащил его из кабинета в коридор, а прошёл к лестничной площадке: