— Не понимаю, почему, по-твоему, у меня больше шансов со Стеф и Дарлой, чем с человеком, у которого есть кровная связь со мной. Мне нужна надёжная опора.

— Тогда Присцилла. Эта женщина может сделать что угодно.

Всякая надежда, с которой Лаки пришла, улетела в зарешёченные окна. — Ни за что.

— Она поможет. Надо будет отстегнуть ей долю, конечно…

— Эта женщина — змея.

— Я бы не заходил так далеко. Она изменилась. Тюрьма либо делает человека хуже, либо лучше. Теперь она управляет женским приютом в Фресно…

— Она сидела едва четыре года…

— К тому же ей будет интересно узнать, куда подевался её драгоценный Кэри, не думаешь?

— Понятия не имею, где он.

— Но ты можешь дать ей понять, что знаешь.

— Одна минута! — крикнул охранник.

— Что, если я позвоню Присцилле завтра и скажу, чтобы она тебя ждала?

— Прошу тебя, не надо. И никому не говори про этот билет. Обещай мне. Это должно остаться только моим.

— Ну-ка, уважаемый. — Охранник уже был у их стола. Отец поморщился при виде него.

— Ладно, — сказала она, отодвигая стул. Но отец наклонился вперёд, схватив её за руку.

— Рейес говорила тебе, что он ни на что не годится, — прошептал он. — Ты думаешь, я не знал, кто он на самом деле и что между вами что-то было, — но знал. Надо было заставить тебя держаться от него подальше.

Она отступила.

— Дядя Джон, — сказала она, сохраняя ровный тон, стараясь не терять улыбки, — он точь-в-точь как ты.

Улыбка отца угасла. — Я бы никогда не бросил человека так, как он бросил тебя.

— Сейчас же! — рявкнул охранник. Он держал отца за запястье.

— Ладно, ладно, незачем так. Не сжимай. Иду, иду. — Отец снова посмотрел на неё. — Увидимся, малышка, — сказал он, как ни в чём не бывало, как будто они были самыми обычными дядей и племянницей, прощающимися до следующего раза.

Декабрь 1993 года

БЕЛЬВЬЮ, ВАШИНГТОН

Двухуровневый ранчо светился и снаружи, и внутри. Дарла каждый год устраивала рождественский вечер на Сочельник, и соседи приходили и уходили весь день. У Блоссом на шее вместо ошейника красовался красный бант. Когда гости начали расходиться, девочки взяли собаку наверх, в общую спальню, куда им велели пойти переодеться в рождественские пижамы, лечь в постель и почитать новые книжки. Новые пижамы и новая книга в Сочельник были семейной традицией в доме Диксонов, оказывается. Лаки не знала, что сказать, когда Дарла спросила, книги какого жанра она любит. Последней книгой, которую она читала, были «Отверженные»; она оставила их в Нови, так и не узнав, что стало с несчастным Жан Вальжаном и трагической Фантиной. Но она понимала, что Дарла удивится, если девочка её возраста попросит именно такую книгу. Поэтому она попросила последнюю «Страшилку». Стефани попросила роман В. К. Эндрюс и визжала от восторга, читая, поклявшись дать его «Энди», когда дочитает.

В конце концов Стеф отложила книгу. — Не могу сосредоточиться, — объявила она. — Слишком волнуюсь. — Она почесала уши собаки. — Блоссом, если ночью услышишь оленей Санты, громко лай и разбуди меня, хорошо? — Хотя она была на год старше Лаки, Стеф всё ещё верила в Санта-Клауса — и горячо. У Лаки не поднялась рука говорить ей, что его не существует. Отец никогда не скрывал от неё правды, и несколько дней назад мимоходом сообщил, что Дарла поручила ему найти тайники для «подарков от Санты». Он ещё небрежно предложил Лаки попросить украшения — желательно золото. «Может, кулон или что-то такое. Что-нибудь, что можно переплавить, когда мы…»

Он увидел её лицо и замолчал. «Ты думаешь только о деньгах», — сказала Лаки. Это был первый раз, когда она по-настоящему почувствовала, каким волшебным может быть Рождество, — а он разрушал это.

«Ты не понимаешь, чего стоит выживание», — ответил он.

«Мы прекрасно выживаем. Можно просто остаться здесь и ничего не воровать…»

Тут вернулась домой Дарла с охапкой покупок — и разговор прервался.

— Эй! — говорила теперь Стеф. — Ты где? Совсем замечталась?

— Прости. Я тоже очень волнуюсь. Так волнуюсь, что ни о чём другом не могу думать.

— Тебе понравится здесь Рождество. Семейная традиция — гора подарков каждому, огромная гора. — Глаза Стеф светились предвкушением. — Но сначала нужно открыть чулок. — Она поджала губы. — У меня для тебя кое-что по-настоящему особенное. Не хочу, чтобы это потерялось в суматохе. — Она спрыгнула с кровати и начала рыться в шкафу, пока не извлекла маленькую-маленькую коробочку — и протянула Лаки.

— Что это? — спросила Лаки, глядя вниз. Она тоже приготовила кое-что для Стефани: крестьянскую блузку, которой та восхищалась в магазине торгового центра. Но глядя на эту крошечную коробочку, она поняла: внутри что-то особенное. Особеннее, чем блузка.

— Не надо было, — начала она, как раз когда Стеф сказала: — Я купила на деньги от домашних дел. — Лаки стало ещё стыднее. Дарла заплатила за блузку. Лаки потратила деньги от домашних дел на серебряную заколку для галстука — для отца. Ей хотелось, чтобы это Рождество было для него таким же особенным, на какое она могла рассчитывать, — в надежде, что, видя, как хорошо им здесь живётся, как они все счастливы, он захочет остаться дольше обещанного года, который истекал стремительно. Три месяца оставалось.

Стефани подошла и уселась на кровать Лаки, и книга «Страшилки» упала на пол.

— Девочки! — донеслось снизу. — Пора тушить свет!

— Ещё пару минуточек, мам, — крикнула Стеф в ответ, потом снова повернулась к Лаки. — Ну же, открывай.

— Ладно, ладно! — сказала Лаки. Она аккуратно, не разрывая, снимала ленту с бумаги.

Нежно-голубая ювелирная коробочка. Она открыла её. Внутри, в углублении, лежал золотой браслет-шарм. К нему было прикреплено два шарма: сердечко с гравировкой «Сёстры» и кулончик в форме собаки — точь-в-точь как Блоссом. — Я решила, что золото будет под стать ожерелью от твоей мамы, — сказала Стеф. — На каждый твой день рождения и на каждое Рождество буду добавлять по шарму. Всегда, всю оставшуюся жизнь.

Лаки расплакалась. — Не могу, — сказала она. — Не могу принять.

Стеф ахнула. — Тебе не нравится? Прости, я думала…

— Нет, нет. Дело не в том, что не нравится. Просто… это слишком много. Всё здесь не так. — Она сглотнула подступающий рыдающий вздох. Рано или поздно Стеф и её мать узнают о лжи — их с отцом лжи. Рано или поздно всё рассыплется.

Лаки убрала браслет в коробочку и зажмурилась. Жирная слеза выкатилась и потекла по щеке.

— Не понимаю, почему ты так грустишь, — сказала Стеф. — Это… это тебя расстраивает мысль о маме?

Лаки открыла глаза. Стеф подарила ей ответ. Она вытерла щёки. — Да, — солгала она. — Я не хочу носить никаких украшений, кроме своего ожерелья. Как-то нечестно кажется… — Лаки прикрыла лицо рукой. — Прости, — сказала она сквозь пальцы. — Очень, очень прошу прости.

— Это я должна прощения просить.

У двери послышался шум, и девочки обернулись. В проёме стояли Дарла и Джон.

— Всё в порядке, девочки? — спросила Дарла. Лаки вытерла слёзы кулаками. Глубоко вздохнула.

— Можно мне поговорить с папой? — сказала Лаки. — Наедине?

Позже, в старом «Бьюике», Лаки всё ещё видела пар своего дыхания. Ждать, пока машина прогреется, разумеется, не было времени. После того как Стеф наконец заснула, Лаки в темноте собрала кое-какие вещи — одежду и книги, какие нашлись на ощупь, — и запихала в школьный рюкзак. Браслет с шармами она взяла, зная, что отец отчитает её потом, если нет.

«Можно взять кое-что», — шептал отец, пока они крались через гостиную. Блоссом шла следом — хвост метёт. Лаки проигнорировала намёк, прошла мимо всех подарков и осторожно открыла входную дверь, пока отец держал собаку — одно из многого, о чём ей предстояло забыть.

Может, Стеф решила, что шум — это топот оленьих копыт, или просто спала крепко. Не важно. Они были уже на шоссе, в милях от этого дома. Они никогда больше не увидят Стеф и Дарлу.