— Лаки?

Она встала. — Что случилось? Вербуешь Джона в новую рискованную аферу — когда выйдет? Тебе вообще разрешено сюда приходить, Рейес?

— Условия досрочного освобождения не запрещают посещения заключённых. И нет, конечно же я не вербую его. — Она потянулась к карману.

Охранник шагнул вперёд и сказал: — Эй! — когда та достала прямоугольник картона.

— Просто даю ей визитку, — сказала Рейес. Охранник подошёл и осмотрел её перед тем, как передать Лаки и вернуться на место. «Марисоль Рейес, — гласила карточка. — Водитель Фонда третьего срока Сан-Диего».

— Что это?

— Организация, в которой я теперь работаю. Некоммерческая…

— Серьёзно, Рейес?

Рейес хотя бы хватило совести покраснеть и отвести взгляд. — Всё легально. Это группа адвокатов, которые помогают третьесрочникам — таким, как твой отец, — выйти на свободу. Я водитель, как написано на карточке. Забираю людей, если адвокатам удаётся добиться их освобождения, помогаю с документами, одеждой, едой, с поиском жилья…

— И, может, вербуешь их? Для своей так называемой благотворительности? Может, навязываешь их Присцилле? Тебе должно быть стыдно…

— Я больше не работаю на Присциллу. Ты же знаешь, как я всегда хотела вырваться от неё. Но послушай — у нас нет времени говорить об этом. Твоему отцу плохо. — Рейес бросила взгляд на часы за их спинами. — Тебе нужно зайти к нему.

— Как плохо?

— Забывает. Многое. Просто позвони мне, хорошо? Поговорим об отце, но… — Она шагнула ближе и понизила голос. — Я видела тебя по телевизору. И обещала твоему отцу всегда смотреть за тобой. Позвони мне.

Потом Рейес вышла из комнаты ожидания, а Лаки прошла в комнату для свиданий — что-то вроде столовой. Она разглядела отца — сидел один за столом в углу, уставившись в пустоту. Он стал меньше.

Завидев её, он попытался встать, потом снова сел. Вина, которую ей удавалось держать в узде, окружила её роем.

— Привет, дядя Джон, — сказала она, усаживаясь за стол.

— Как дела, Лаки?

— Не надо меня так называть, — тихо сказала она.

— Прости. Это было…

— Сара.

— Правильно. — Он улыбнулся, смущённый. — Прости. Давно уже. Сара Армстронг. Моя племянница.

— Рейес говорила, что тебе нездоровится.

Он нахмурился. — Говорила? Ты видела её там? Ну, не настолько уж мне плохо.

— Десять минут до конца! — крикнул охранник у двери.

Обрывки чужих разговоров поднялись вокруг. «Так скучаю по тебе…» «У нас кое-какие трудности…» «Лапша быстрого приготовления была бы неплохо, ещё шоколадка…» «Малышка Кэти вчера такое выкинула…»

— Я в беде, — наконец сказала Лаки. Но улыбалась, чтобы со стороны выглядело как обычный разговор. Отец тоже улыбнулся — улыбка чуть дрожала. — Кэри. Он…

— Он снова объявился — столько лет спустя?

— Это сложно. Я не говорила тебе, но мы были вместе. Последние десять лет. — Невозможно было понять, удивлён ли он. Он выглядел скорее обиженным. — Прости, ладно? Нет времени всё объяснять — но он меня бросил.

— А, ладно, туда ему и дорога. Я не говорил тебе, но всегда знал, что он…

— Ты не понимаешь. Мы… работали. — Она смотрела на отца, надеясь, что он поймёт. — Зашли слишком далеко. Были задействованы большие деньги. Чужие.

— Понятно, — сказал отец. — Я знаю, что значит «работать».

— У нас был план. Уехать на Доминику. Но вместо этого он сбежал. Позавчера. Теперь меня ищут. Я в беде. — Она увидела боль в его глазах — и это было тяжело: боль, которую она намеревалась причинить ему, уехав.

— Правда, не знаю, чем могу помочь, — сказал он грустно. — Не отсюда. Прости, малышка. Я никогда не хотел, чтобы с тобой такое случилось.

— Но у меня есть кое-что, что может помочь. Кое-что важное. — Она покосилась на ближайшего охранника, но тот не обращал на них внимания. — Помнишь, как мы с тобой ездили в детстве, ты всегда позволял мне покупать лотерейный билет с моими счастливыми числами? Помнишь?

— Конечно, — сказал он. — Как же.

— Я купила билет — чтобы вспоминать тебя.

— Как будто я умер или что-то такое? Ушёл из твоей жизни, и всё, после всего, что было…

— Я выиграла.

Он замолчал. Несколько раз моргнул. — Сколько?

— Весь банк.

— Не шути.

— Я выиграла триста девяносто миллионов долларов.

Он расхохотался. — Правильно ли я слышу? Ты не разыгрываешь меня?

— Зачем мне приезжать сюда, в моих обстоятельствах, чтобы рассказывать тебе шутку про выигрышный лотерейный билет?

Он помолчал. Потом: — Ну, и что ты собираешься с этим делать?

— Вот за этим и пришла к тебе.

— Ты посчитала? — спросил он.

— Что посчитала?

— Сколько лет, если тебя возьмут. Представляешь?

— Много, — сказала она, и страх сжал горло. — Больше, чем ты. Наверное, тридцать.

Карточка Рейес была у неё в руке. Она нервно теребила её под столом, но теперь подняла руки на стол — и отец посмотрел.

— Нет — к Рейес обращаться не надо. Она на испытательном сроке. Она так хорошо держится. Нельзя ей ввязываться в дело человека, который — ну, сама знаешь, в беде. Она тебе рассказала, когда ты её увидела в приёмной, о своей работе?

Лаки убрала карточку в карман. — Не буду ей звонить, — сказала она. — Не беспокойся. Выйдешь на свободу — твоя драгоценная Рейес тебя встретит. — Горькая ревность в её голосе вернула её назад, в семнадцать. — А я… — В тишине, повисшей между ними, Лаки слышала секунды — те, что прежде казались такими ценными, а теперь ничего не стоили. — Кто знает, что я буду делать? Ты уже, наверное, и не беспокоишься.

— Пять минут! — крикнул охранник.

Он начал нервно сжимать руки — привычка, которой она не замечала раньше. — Знаешь, — сказал он, расцепляя руки и кладя их на стол, — ты и правда самая везучая девочка в мире. Я всегда тебе говорил…

— Хватит. Пожалуйста. Не сейчас. Это неправда.

— Конечно, всё сложно. Но ты что-нибудь придумаешь с этим билетом. Только поверь.

Это слово. Идея верить, быть хорошей. Лаки потянулась к распятию на шее.

— А что насчёт Глории? — вырвалось у неё — золото крестика тёплое под пальцами.

По его лицу снова пробежала растерянность.

— Глория? Я не думал о ней годами.

— Где она сейчас, ты знаешь?

— Она, конечно, в Куперстауне — всё так же ведёт рыболовный лагерь семьи Деверо, куда сбежала из города после того, как бросила меня на произвол судьбы, — если только она не умерла, что вряд ли: она моложе меня, конечно, и мы всё ещё технически женаты, так что кто-нибудь, наверное, сообщил бы мне. Но зачем ты… — Медленное озарение; он понял, что сболтнул лишнего, а Лаки поняла, что упустила что-то — но что? — О. Чёрт, — сказал отец.

— А что, если я приеду в этот лагерь и найду её? Разве выигрышный лотерейный билет не привлечёт её — как привлёк бы любого? Разве это не поможет ей захотеть меня узнать? Наконец? Сотни миллионов долларов?

— О, боже мой, малышка. Правда? Ты никогда её не встречала — и собираешься явиться к ней в таком положении? Дело не только в билете и деньгах. Глория — она…

— Четыре минуты! — крикнул охранник.

— Ты всё время делал вид, будто у меня никогда не было матери, — сказала она. — Как будто я свалилась на эту планету уже готовой. Как будто она мне не нужна и никогда не была нужна! Но ты знаешь, где она…

— Вот зачем ты на самом деле пришла. Выпытывать у меня про мать. Целый год не приходила — и явилась ради этого.

Знакомая игра — быстрая попытка перевернуть всё с ног на голову. Хотя бы мозги у него работали достаточно, чтобы вести её. Слабое утешение.

— Нет. Я пришла просить о помощи.

— Хорошо, помогу. У тебя есть этот билет, и всё, что тебе нужно, — кто-то, кому можно доверить его предъявить. Кто-то, кому ты доверяешь. — Глаза его загорелись. — Есть идея. Дарла, Стеф! Они были как семья — когда-то.

— Нет, не были. Мы притворялись.

— Можешь поехать к ним, сказать, что я в итоге угодил в тюрьму, а ты — ты никогда не имела отношения ни к каким моим аферам. Стеф любила тебя как сестру — не можешь отрицать. Поезжай к ним, обратись к их чувствам. Это блестяще, на самом деле, потому что мы знаем, что они готовы сделать ради любви. Скажи им, что они всё, что у тебя есть, даже по сей день, и ты попала в беду — не могут ли они предъявить за тебя билет? Идеально.