ЛАКИ

Марисса Стэпли

© 2021

Эта книга посвящается моей матери, Валери (1951–2020), которая научила меня быть смелой и стойкой. Но не тому, как мошенничать — это мне пришлось изучать самостоятельно.  

Мир полон обмана. Но пусть это не ослепляет тебя перед лицом добродетели; многие люди стремятся к высоким идеалам, и повсюду жизнь полна героизма.

— Макс Эрманн, «Дезидерата»

Февраль 1982 года

НЬЮ-ЙОРК

Кто-то оставил младенца у ворот монастыря. И той ночью дежурить у дверей выпало Маргарет Джин. Остальные сёстры вставили беруши и не слышали воплей, пронзавших воздух. Но она всё равно лежала не шевелясь, надеясь, что кто-нибудь другой проснётся и избавит её от этой сцены. Сестра Франсин, например, — та, что обожала быть при деле. Или сестра Даниэль, у которой на всё находилось решение. Детский крик становился всё громче, а больше никто так и не просыпался.

Маргарет Джин коснулась золотого распятия на шее. Она пробыла в монастыре всего несколько месяцев — ещё проходила испытательный срок. На следующей неделе монахини должны были решить, принять ли её в свой орден. Сегодня впервые её оставили дежурить одну — проверка.

Она была никакой не католичкой. Метрику о крещении она подделала. Затея казалась ей блестящим мошенничеством — лучшим из всех, что она придумывала: прикинуться молодой женщиной, желающей посвятить жизнь церкви. Здесь её никто и в голову не придёт искать; она будет в безопасности. Только вот — от неё ждали святости. А святой она не была.

Плач не прекращался. На улице стоял мороз. Ребёнок мог умереть. Она заставила себя встать, накинуть кардиган и пойти по коридору с фонариком в руке.

Она навалилась на дверь, толкая её против ветра. На средней ступеньке лежал маленький свёрток. Розовые одеяльца. Крошечный кулачок — сжатый, дрожащий. Господи, только бы кто-нибудь другой разбирался с этим, обнаружила себя за молитвой Маргарет Джин. Эта привычка была такой же новой, как позаимствованная ряса, которую она надела сегодня. Ряса ощущалась как маскарадный костюм.

По тротуару к собору шёл мужчина. Он остановился у подножия лестницы, прислушался, а потом начал подниматься по ступенькам — Маргарет Джин стояла не двигаясь и наблюдала. Он опустился на колено. Что-то сказал младенцу, но из-за ветра и крика Маргарет Джин не расслышала. Он поднял ребёнка на руки, и девочка замолчала.

Маргарет Джин замерла, стараясь не шевелиться. Мужчина посмотрел на неё. Приложил руку к сердцу. — Сестра, — произнёс он. Ветер стих. Ряса упала вокруг её лица и плеч. Мужчина поднялся по ступеням с ребёнком на руках.

— Сестра, — повторил он.

Она кивнула. — Добрый вечер. — Мужчина был слишком красив — как Кэри Грант или Рок Хадсон. Она встречала таких мужчин, знала их с той близостью, которой у монахинь не полагалось знать. Локти его пиджака были потёрты, зато ботинки блестели, как зеркало. Волосы уложены на геле — почти не шевелились на ветру.

— Я Джон, — сказал он. — Простите, что мой ребёнок вас разбудил.

— Ваш ребёнок?

— Да. И — — здесь он возвёл глаза к небу — — слава Богу, я её нашёл. Моя жена, Глория, страдает от… ну, вы понимаете. Послеродовая хандра. — В его округлых гласных слышался лёгкий ирландский напев. — Сегодня вечером я ушёл на работу, а вернулся — она была сама не своя. Говорит, оставила ребёнка где-то. В какой-то церкви. Я всю ночь ходил по городу, пытался найти в какой. И вот она, слава Богу.

— Почему вы не позвонили в полицию?

— И упечь собственную жену за решётку? — Он смотрел ей в глаза, что-то в них ища. Она знала, что не найдёт. — Вместо этого я молился. О чуде. Вот оно! Я нашёл своего ребёнка. Теперь вы можете вернуться в постель, сестра.

Маргарет Джин посмотрела на малышку. — Вашей жене нужна помощь, — сказала она.

— Конечно. Обещаю, она её получит. Но моя жена заслуживает ещё одного шанса. Разве все дети Божьи не заслуживают ещё одного шанса, сестра?

То, как он с ней разговаривал, — будто знал её, будто знал всё о вторых шансах, которых она заслуживала или нет. Волна сострадания к нему накатила на неё так же стремительно, как грузовик с хлебом, теперь громыхавший по улице, — тот только начинал свой утренний развоз.

— Я надеюсь, — начала она, пытаясь подобрать нужные слова, — что вы и ваша семья будете благословлены удачей.

Мужчина смотрел на золотое распятие у неё на шее. — Нам бы не помешала небольшая помощь, — сказал он. — Я мог бы продать это золото. Вы не могли бы отдать его мне, сестра…?

— Маргарет Джин, — подсказала она.

— Чтобы купить продукты, — продолжил он. — И смесь, поскольку жена в таком состоянии, что молоко у неё пропало.

Ожерелье было всего лишь реквизитом. Настоящее золото, но реквизит. Она сняла его и повесила на ребёнка. — Четырнадцать карат. — Делать добро было приятно, поняла она. Отдавать, а не брать.

Она заглянула в личико малышки.

— Как её зовут?

Короткая пауза, но — Лучана, — сказал он. — Мы назвали её в честь моей матери.

Маргарет Джин решила ему верить. Она положила пальцы на лоб Лучане и осенила её крестным знамением — так же, как несколькими часами ранее это сделал священник на Пепельную среду. — Грехи твои прощены, — произнесла она, поднимая взгляд на мужчину.

Беда в том, чтобы читать Библию слишком часто, день за днём, как того требовало послушание начинающей монахини, состоит в том, что начинаешь верить: чудеса могут случиться где угодно. Даже в Квинсе. Маргарет Джин воображала, что и вправду благословила ребёнка и мужчину. Что она их защищает и когда-нибудь снова увидит обоих. Что она поступила правильно.

Она задвинула засов за собой и вернулась в свою монастырскую келью, где молилась о малышке и о мужчине, молила, чтобы на них снизошло благословение, чтобы им повезло.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Лучана Армстронг стояла в туалете заправки на границе Айдахо с Невадой. На ней была белая блузка, тёмно-синий блейзер, юбка в тон и туфли на невысоком каблуке. Волосы — в аккуратном пучке. — Прощай, Алейна, — сказала она своему отражению — и попыталась не обращать внимания на грусть. Она была уверена, что Алейна задержится надолго.

Она сняла одежду и запихала её в сумку. Потом достала мини-платье и шпильки. Влезла в платье, разгладила золотистый бисер на ткани, ощутила укол тоски, когда ладони скользнули по плоскому животу, встряхнула волосами. В зеркале отразилась незнакомка.

— Привет, Лаки, — сказала она.

В магазине при заправке она прошлась по рядам. Мужчина, покупавший сигареты, присвистнул ей вслед, пока она пыталась выбрать между сырными чипсами и крендельками. Она взяла и то, и другое и подошла к кассе, скользя взглядом по газетным заголовкам: ДЕНЬ РАСПЛАТЫ НА УОЛЛ-СТРИТ; АНАЛИТИКИ ПРОГНОЗИРУЮТ: КРАХ РЫНКА 2008 ГОДА СТАНЕТ ХУДШИМ В ИСТОРИИ. Потом её взгляд зацепился за картонную стойку у прилавка: МУЛЬТИМИЛЛИОННАЯ ЛОТЕРЕЯ, — гласила надпись. Читая её, она снова стала десятилетней девочкой, несущейся по шоссе I-90 — куда, неизвестно, — рядом с отцом. «Ты самая везучая девочка в мире», — говорил он ей всегда. И всегда покупал лотерейный билет на таких вот заправках-остановках. «Мы никогда не выиграем, но надеяться можно», — говорил он часто. «Лотерея — величайшее мошенничество всех времён, малышка. Доказывает, что наше правительство такое же, как мы: дурачит людей, заставляя верить, что любая мечта сбыться может». Когда он говорил такое, Лаки легче было мириться с тем, кто они такие и что делают.

Она дошла до кассы. Повинуясь порыву, Лаки схватила лотерейный бланк и вписала свои числа — те самые, которые использовала в детстве просто ради забавы: одиннадцать — потому что именно столько ей было, когда она придумала счастливые числа. Восемнадцать — потому что этого возраста она не могла дождаться, думая, что взрослость принесёт в её жизнь какое-то волшебство. Сорок два — потому что столько было папе, когда она придумала эти числа. Девяносто пять — потому что это было шоссе, по которому они тогда ехали. И семьдесят семь — просто так.