Гришин поставил на карту две медные гильзы.

— Обычно держали шестёрку южнее, пару — над северной, — сказал он. — Завтра могу оставить так. Могу поменять. На оба места силы нет. Что скажете?

Дёмин подвинул к себе донесения и прочёл ещё раз. Хромов стоял у стены, не вмешивался; он в таких разговорах всё ещё больше слушал, чем говорил. Я смотрел на две гильзы и вспоминал не этот стол.

В памяти была школьная стрелка на большой карте: от Днепра — к Смоленску. Крупная, жирная, без просёлков, деревень и отдельных переправ. Я знал, что через несколько дней здесь начнётся уже не отход от границы, а другая мясорубка, со смоленским именем. Знал направление и срок с точностью учебника: скоро, восточнее, хуже. На военной карте передо мной северная дорога как раз уходила туда, куда смотрела та стрелка.

Совпадение легло слишком удобно.

— Главная группа придёт к северной, — сказал я. — Пыль не от обозов. Дорога суше, подход к воде прямой. Южную они третий день видят, а северную только нащупали. Шестёрку надо ставить туда. На юге оставить пару и пост у поля.

Дёмин поднял карандаш.

— «Придёт» — это наблюдение или предположение?

Вчера этот вопрос мне нравился. Сегодня мешал.

— Вывод по трём наблюдениям.

— Вывод, — повторил он и поставил на полях короткую черту. — Тогда я бы написал: «вероятнее северная». Не «придёт».

Гришин не торопил. Он смотрел не на меня — на дорогу, будто мог разглядеть на бумаге ту самую пыль.

— Если главный удар будет южнее, одной парой его не свяжешь, — сказал он.

— Не будет главного южнее. Там может пройти разведчик, может прийти мелкая группа. Девятку бомбовозов туда не поведут, когда северная дорога открывает ход на Смоленск.

Вот тут следовало остановиться. Я уже сказал больше, чем позволяли донесения. Но уверенность иногда похожа на моторный гул: пока он ровный, не замечаешь, как давно перестал слушать отдельные цилиндры.

Гришин передвинул одну гильзу к северной переправе, вторую оставил у южной.

— Шестёрка север, пара юг, — решил он. — Южную пару поведёт Дёмин. У него рация берёт лучше. С земли — красная ракета при подходе группы. Аэродром не бросать: машины после работ сразу растаскивать под деревья.

Потом ткнул ногтем между двумя гильзами.

— И чтоб ясно было. Предложение твоё, приказ мой. Если промахнёмся, каждый отвечает за своё. Ты — за то, что сказал как наверняка. Я — за то, что поставил по твоему слову шесть машин.

Я услышал обе половины. Запомнил только вторую.

На рассвете северная переправа лежала под нами целая и пустая для немца.

Вода блестела между крыльями, по настилу ползли на восток грузовики, с западного берега к нему тянулись подводы. Мы шли шестёркой: моя пара выше, две ниже, с разносом, чтобы не собраться в один удобный клубок. Солнце поднималось за правым плечом. Подходить к нам с его стороны было трудно — мы сами заняли свет.

Первые полчаса я считал это подтверждением. На дороге стояла пыль. Значит, донесение верно. Потом пыль осела, а немец не пришёл. Ещё через двадцать минут по настилу прогнали стадо — коровы упирались, срывались в воду, солдаты били их ветками. Война внизу делала своё дело и без моих стрелок.

В наушниках трещало. Сквозь треск один раз пробилось чужое дыхание, потом два обрубленных слога.

— Юг… девять… бомб…

Дёмин.

Я прижал ларингофон и отозвался, но ответа уже не разобрал. Помеха забила всё. В ту же секунду на юге, там, где за лесом лежало наше поле, поднялась красная ракета. Даже с двадцати километров она была видна — тонкая, нелепо медленная царапина над землёй.

Потом за ней вырос дым.

Один столб. Второй.

— Разворот! — голос Гришина прорезал треск. — На юг. Соколов, веди.

Я бросил машину на крыло. Шестёрка развернулась не сразу: нижним парам понадобилось собрать строй, одна провалилась ниже, Хромов удержался справа и сзади. Мы дали полный газ.

Двадцать километров — немного, если смотреть на карту. Четыре минуты, если мотор вытянет среднюю в триста. Но это четыре минуты после того, как тебя уже позвали.

Стрелка масла полезла вверх. Я держал обороты. Впереди дым расползался по ветру и закрывал низкий край неба. Между чёрными полосами мелькнули белые разрывы — бомбы ложились у переправы. Потом один раз блеснуло ярко, с желтизной. Горючее.

У поля девять «Хейнкелей» прошли тремя звеньями. Они пришли с юго-запада под рваной утренней облачностью, вышли к реке ниже, чем их ждали, и успели лечь на боевой курс прежде, чем пост дал ракету. Южная пара встретила их одна.

Дёмин сделал то, чему сам учил молодых: не кинулся в середину строя. Зашёл сбоку снизу, дал одну очередь по замыкающему и ушёл под него, не потеряв ведомого. Верхнее прикрытие сразу свалилось следом. Два «фридриха» отрезали пару от второй атаки и погнали к земле. Пока Дёмин вытаскивал ведомого, бомбовозы отработали по переправе и краю аэродрома.

Мы успели к их отходу.

«Хейнкели» тянули на запад уже без бомб, тяжёлые не от груза — от строя. Восемь держались двумя неровными группами. Девятый отстал, просел и дымил левым мотором: дёминская очередь всё-таки достала.

Над ними ходила пара «фридрихов».

У ведущего на солнце мигнул жёлтый кок.

Вот теперь ошибиться было трудно. Не безымянный почерк из тетради, не три похожих захода, которым мы отказались рисовать лицо. Тот самый немец, которого я видел над первой переправой: жёлтый кок, ведущий выше и чуть впереди, ведомый прикрывает заднюю полусферу. Ланге — хотя его имени я ещё не знал.

Он не полез на первую нашу пару. Не бросил высоту ради лёгкого выстрела по крайнему. Дал нам втянуться под бомбовозы и ждал, когда кто-нибудь выберет цель, упрётся взглядом в прицел и перестанет смотреть вверх.

Я выбрал.

Подранок уходил ниже остальных. Винт левого мотора ещё тянул, но дым становился гуще. До своей стороны он мог дотянуть; до строя — уже нет. Между ним и мной оставалось меньше километра.

— Хромов, верх держи. Я на крайнего.

— Вижу жёлтого.

Я опустил нос и пошёл снизу-сзади. Верхняя стрелковая точка там доставала хуже; зато нижняя гондола смотрела прямо в меня. Она ожила первой. Красные нити прошли слева, потом легли ближе. По плоскости застучало — не громко, будто кто-то швырнул горсть гаек в жестяную крышу.

Я не отвернул.

Довернул на дымящий мотор. Не ловил всю тушу, не искал красивого ракурса — положил кольцо прицела туда, где мотогондола входила в крыло, и нажал. Держал дольше учебного. Отдача прошла мелкой дрожью по ручке, гильзы сыпались вниз, трассы уходили в металл.

— Верх! — крикнул Хромов.

Жёлтый кок уже падал на меня. Ланге дождался, пока я привяжу себя к «Хейнкелю», и только тогда отдал высоту. Его ведомый остался наверху. Всё было сделано без спешки, по расчёту.

Хромов вошёл между нами раньше, чем я успел снять палец с гашетки. Не полез навстречу «фридриху» лоб в лоб — пересёк ему линию атаки снизу и заставил выбирать: продолжать очередь мимо него по мне или довернуть и подставиться остальной четвёрке. Ланге дал коротко. Трассы прошли за хвостом Хромова. Потом немец переложил машину и ушёл вверх, сохранив скорость. Ведомый прикрыл его набор.

Мне достались эти две секунды.

Из-под капота «Хейнкеля» выбило белёсую струю, следом густой чёрный дым. Левое крыло дрогнуло, тяжело пошло вниз. Бомбовоз не взорвался и не рассыпался. Просто перестал держать горизонт. Один мотор тянул, второй горел, и большая машина медленно заваливалась, будто ещё спорила с землёй о собственном весе.

Я отвалил в сторону. Нижний стрелок успел провести последнюю очередь; что-то ударило в борт за локтем. В кабине запахло горячей краской и порохом.

От «Хейнкеля» отделилась тёмная фигурка. Потом вторая. Два купола раскрылись почти рядом. Больше я не увидел: Хромов уже кричал, чтобы я уходил вниз, а жёлтый кок снова собирал высоту для захода.